Не замужем

Ника

(Рим. Вилла Боргезе)

– Как узнать настоящую женщину?

– Для нее нет понятия поздно.

– Что это значит?

– Она умеет любить и быть любимой в любом возрасте. Посмотри вокруг. В Италии это особенно бросается в глаза. Здесь повсюду в барах, в ресторанах, на пляже, да и здесь в парке гуляет красота, которая полностью игнорирует свой возраст.

– Да, да, точно. Плевали они все на быт и традиции с Пизанской башни, – поцеловала Вера Бориса в губы.

Обнявшись, целуясь, мы, так или иначе, двигались тенистой тропой и любовались ландшафтом парка виллы Боргезе. И плевать нам хотелось на все условности с высоты холма Пинчо. Объятия и поцелуи – вот что преследовало нас постоянно, вот что не давало расслабиться ни на минуту, настолько неутомимые, словно были одной любвеобильной скульптурой этой виллы. И нам за ласку неплохо платили.

– Давай сегодня без музеев.

– Ты читаешь мои мысли. От шедевров тоже надо отдыхать.

– Просто ляжем на травке у озера.

– Где ты хочешь?

– Прямо здесь, – кинула Вера рюкзак на английский газон.

– Представляю, какие здесь раньше творились дела. Кто здесь жил раньше?

– Много кто, всех не помню, но одной из хозяек усадьбы в девятнадцатом веке была Елена Боргезе, внучка русского графа Бенкендорфа.

– Хорошо с тобой. Ты все знаешь?

– Все что связано с русской историей.

– Я не об этом, ты знаешь то, что хочу я. Я не знаю, а ты знаешь.

Изучала Вера пейзаж, который обрамляли итальянские сосны – пинии.

Сейчас там, на самых верхушках, под густыми зонтиками крон прятались ее мечты.

– А что за красивые деревья?

– Пинии, им по четыреста лет.

– Нам бы столько прожить, и не стареть.

– Ты бы согласилась всю жизнь на одной ноге?

– Да, а что? Красивая декоративная жизнь.

– А это что за здание?

– Греческий храм Эскулапа.

– Солидный.

– Там дальше еще есть ипподром и зоопарк.

– Какая забавная цепочка: сначала ипподром, потом зоопарк, потом музей. Я люблю лошадей, но ни разу не каталась верхом.

– Хочешь, сходим, покатаемся?

– На жирафе хочу, можно? – дурачилась Вера.

– Невозможно. У него шея болит.

– Что так?

– Знаешь, сколько там уже сидит желающих?

– Пусть сидят, мы будем валяться, – вытянула вверх руку Вера, пытаясь поймать в кольцо, образованное пальцами, яркое солнце. – Здесь так хорошо.

Всякий раз, оказываясь в Риме, она приближалась к своей мечте настолько, что казалось, вытяни руку, и достанешь, но с мечтами никогда не было так просто, а с женскими – тем более. И вот она уже снова вглядывалась вдаль, высматривая в оптический прицел новую жертву, спрашивая себя постоянно: «И почему для достижения мечты мне приходится заниматься бог знает чем»?

– Почему кроме нас никто не целуется?

– Рано еще. Люди стали экономнее, мы экономим не только на деньгах, но даже на чувствах, на страстях, перестали бить посуду, потому что дорого, как и нервы. Почему, почему? Потому что не с кем. Никому, кроме нас в голову не приходит.

– Я думала, они в сердце сначала приходят, потом уже в голову.

– А мне сразу в голову. Потому что душа твоя игольница из красного шелка, голова – прекрасный букет мыслей в вазе 90–60—90, ну или около того, – красноречиво заметил Борис.

– А бить посуду? Как можно разбить пластиковый стаканчик? – помахала своим пустым Вера. Борис тут же налил ей еще белого. Пока вино торопилось в стакан, он думал, что на это ответить. Вера все время заставляла его думать.

– Не надо стараться преобразить мир, он и так прекрасен.

– Расшифруй, – посмотрела она меня. На ее переносице возник вопрос.

– Делай, что любишь, только так, чтобы этот мир не испортить.

– Хороший девиз. У тебя получается?

– Нет. Просыпаюсь и чувствую себя самозванцем. Начинаю сам себя звать: «Эй, вставай, хватит валяться, жизнь проходит».

– Я тоже не люблю рано вставать.

– В одиннадцать утра – это рано? Как считаешь?

– Ну, все зависит от того, с кем просыпаешься, – задумалась над своими же словами Вера.

– Вот эта самая зависимость и пугает, – отшутился Борис, а про себя подумал: «Очень важно даже не то, где ты уснешь, а где проснешься, в одиночестве ли или среди своей любимой. Укутанный в асфальт своих тревог или блаженный, раскинув части тела так гармонично. Что они сами собой в ночи нашли свое продолжение в твоей женщине».

– Ночь – время расставаться со своими комплексами, – будто услышала слова Бориса Вера.

– Мне иногда кажется, что у тебя их нет.

– Только ночью, – соврала Вера. Иногда она запиралась в ночи и не выходила оттуда часами. Да и куда выходить? Другая комната называлась одиночеством.

– Ночь многим дает надежду.

– А потом ворует.

* * *

Эта ночь могла бы продолжаться, сколько угодно долго и где угодно. Пока однажды, возвращаясь с одной из вечеринок, где Боря так набрался, что мне пришлось загрузить в такси и увезти домой в самом разгаре праздника.

– Ты чего так быстро набрался?

– Скучно.

– Ты не одинок.

– Ты на что намекаешь?

– Думаешь, мне не наскучило это зрелище.

– Перестань.

– Это вряд ли.

– Это вредно.

– Это ты себе втолкуй.

Машина остановилась у самой парадной. Я с трудом вытащила его на улицу, как назло лифт не работал, пришлось подниматься пешком.

– Дорогая, что-то моя левая нога совсем не слушается, – начал Боря как-то странно шепелявить.

Я думала, он прикалывается. Нет, когда мы доплелись до квартиры, Бориса просто вырубило. Это не было похоже на правду. И тревога моя была не напрасна.

Я позвонила сестре, ее муж был ведущим нейрохирургом в городе. Он взял ситуацию под свой личный контроль и довольно быстро поставил Бориса на ноги. Борис оправился через несколько месяцев, но после этого стал каким-то нелюдимым, мрачным, картины приобрели ядовитые оттенки. Успех был отравлен. Как ни пыталась я отрезвить его жизнь, от нее все больше несло спиртом. Запах спирта отдалял нас, пока не исчез из моей жизни совсем.

– Такой весь распрекрасный и благородный, неужели вы расстались из-за пьянки? Что-то ты не договариваешь, – посмотрел я в темноту, где блестели зрачки Веры.

– Ты прав, была еще одна причина. Как-то навещая Бориса в клинике, я столкнулась в палате с девушкой. Оказалось, что я была не единственной музой.

– Каков шельмец! Творцы они такие. Музы мало, нужна стая.