Страница 47 из 193
Уже в первых числах марта 1917 года отдельные представители епископата РПЦ предпринимали меры, направленные на углубление революции. Главным образом эти меры выражались в упразднении молитвенного упоминания о царской власти и в проведении проповеднической деятельности, направленной на уничтожение «монархической альтернативы» народовластию.
В проповедях российского епископата практически не затрагивались конкретные вопросы – например, земельный и о частной собственности. Духовенство молчало, когда почти с самого начала февральско-мартовских событий революционными толпами разорялись усадьбы помещиков, захватывалась их земля, а несколько позже начала отбираться и собственность у фабрикантов. Со стороны священнослужителей широко звучали лишь аполитичные проповеди общего содержания – о необходимости соблюдения внутреннего мира, братской любви, гражданского спокойствия и пр. Данный факт можно объяснить тем, что представители епископата не хотели обострять отношения ни с одной из социальных групп общества, а также ни с какими партиями, имевшими различные программы по названным «краеугольным» вопросам.
В проповедях епископата весной 1917 года широко звучали тезисы, что церковь не связана неразрывно с определённой формой государственного правления и что для церковной молитвы безразлична форма государственного строя. Ни один официальный документ весны-лета 1917-го уже не содержал формулировок, что российский император есть помазанник Божий, а представители дома Романовых упоминались лишь в качестве просто правителей, уступивших место новой власти.
В качестве факторов, которые привели Россию к Февралю, иерархи РПЦ выдвигали разное: «неисповедимый Промысел Божий», «божественную волю», «суд Божий», случившийся по причине «порабощения» церкви императорской властью, препятствий по восстановлению патриаршества.
К слову, в связи со свержением царя перед РПЦ наконец открылась возможность проведения церковной реформы, о чём мы ещё скажем позднее. А пока Священный синод в своих обращениях к пастве от 29 марта и 29 апреля говорил о «будущем возвеличении» страны, призывал верующих «оставить всякие взаимные разделения и счёты; забыть прошлое и устремиться к светлому будущему». Некоторые иерархи в своих проповедях призывали войска к укреплению воинской дисциплины. В среде высшей иерархии РПЦ распространены были в основном всё же, судя по всему, не идеалисты, а прагматики, которые понимали, как выгодно действовать для церкви в этот конкретный момент, и действовали, что в работе с паствой, что в отношении сотрудничества с государством.
Интересно, как позиционировали иерархи своё отношение к революции: например, в начале июня 1917 года, в день открытия Всероссийского съезда православного духовенства и мирян, члены Святого синода проявили определённую инициативу в почтении павших борцов за свободу
[71]
[Введенский А. И. Церковь и государство. – Пг.: Типография т-ва А. Ф. Маркса, 1918. – 268 с.]
. После того как съездом была пропета борцам за свободу «вечная память», по предложению епископа Андрея председатель Синода прочитал заупокойную молитву «Боже духов», и съезд вновь пропел «вечную память». Данный поступок представителей высшей церковной иерархии делегатами съезда был воспринят как покаяние членов Святого синода за многовековые, по сути, действия своих предшественников по преследованию «борцов за свободу».
Признание нового правительства и подчинение указу Святого синода об упразднении молитв о царском доме автоматически выставляло весь епископат, всё духовенство РПЦ сторонниками революции, обусловливало их политическую переориентацию. Лишь в российской глубинке отдельные, редкие представители рядового духовенства, находясь вдали от непосредственного епископского надзора, продолжали иногда выказывать симпатии старому режиму и говорить о своём недоверии новой власти. Однако откровенных, явно контрреволюционных выступлений со стороны епископата насчитывались лишь единицы.
Любопытно, что духовенство РПЦ принимало активное участие и в революционных праздниках весной 1917 года: они могли называться «днями свободы», «праздниками перехода к новому строю», «праздниками единения», «днями памяти жертв освободительного движения» или «праздниками Русской свободы»
[72]
[Бабкин М. А. Духовенство Русской Православной Церкви и свержение монархии (начало XX века – конец 1917 года): монография. – М.: Изд-во Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2007. – 532 с.]
. Празднества представляли собой подчас грандиозные, заранее спланированные народные торжества с массовыми манифестациями, под музыку оркестров, с красными знамёнами, пением революционных гимнов и песен. Как правило, в этих праздниках участвовало и многочисленное духовенство, нередко возглавляемое своими епархиальными архиереями. Войска и народ, а кое-где и священнослужители были украшены красными бантами, повязками и лентами.
По сути, весной 1917 года наблюдалось слияние светских и церковных праздников, в результате чего многие верующие начинали воспринимать эти праздники как «свои». Религиозные торжества политизировались, сакрализировали революцию, и никаких массовых контрреволюционных выступлений с целью защиты монархии в послефевральский период 1917 года духовенством проведено не было. Постепенно происходил отказ от царской символики – отмена молитвенного поминовения царского дома, упразднение императорских инициалов на наперсных крестах и пр.
Однако очень быстро революционные иллюзии духовенства стали рассеиваться (особенно заметно это стало с июля 1917 г.) – сказалось разочарование в политике Временного правительства. К этому времени стало очевидно, что оно не способно провести необходимые реформы и удержать страну от скатывания в хаос: углублялся экономический кризис, разваливалась армия, в обществе обострялись противоречия между буржуазными и социалистическими партиями, рабочие и служащие требовали увеличения заработной платы, крестьяне твёрдо ставили земельный вопрос и т. д.