Страница 46 из 193
Сталин считал марксистско-ленинскую философию передовой, в том числе и по причине её атеизма. Это мы можем увидеть из следующей мысли Сталина: «
Характеризуя свой материализм, Маркс и Энгельс ссылаются обычно на Фейербаха как на философа, восстановившего материализм в его правах. Однако это не означает, что материализм Маркса и Энгельса тождествен материализму Фейербаха. На самом деле Маркс и Энгельс взяли из материализма Фейербаха его “основное зерно”, развив его дальше в научно-философскую теорию материализма и отбросив прочь его идеалистические и религиозно-этические наслоения. Известно, что Фейербах, будучи в основном материалистом, восставал против названия – материализм. Энгельс не раз заявлял, что Фейербах, “несмотря на материалистическую основу, ещё не освободился от старых идеалистических пут”, что “действительный идеализм Фейербаха выступает наружу тотчас же, как мы подходим к его этике и философии религии”»
[68]
[Сталин И. В. О диалектическом и историческом материализме. – М.: Госполитиздат, 1938. – 64 с.]
.
Дореволюционные и послереволюционные работы, выступления Сталина показывают, что он воспринимал религию как часть эксплуататорской системы, которую необходимо устранить для победы социализма. Его критика основана на трёх ключевых идеях: религия – инструмент угнетения, церковь разъединяет трудящихся, научный материализм должен заменить религию во имя прогресса всего общества. Эти принципы позже повлияли на политику большевиков после революции и СССР в 1920-х–1930-х годах.
3.3. РПЦ в 1917–1924 годы: положение в годы революций и Гражданской войны. Первые годы советской власти: организация расколов, изъятие церковных ценностей и репрессии против духовенства
Мы уже отмечали, что сложившаяся к началу 1917 года политическая ситуация России однозначно говорила о чудовищном кризисе монархии. По словам А. Деникина, «
в государстве не было ни одной политической партии, ни одного сословия, ни одного класса, на которое могло бы опереться царское правительство
»
[69]
[Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 1: Крушение власти и армии (февраль – сентябрь 1917 г.). – Париж: Издательство автора, 1921. – 448 с.]
.
Общество разделилось: одни пытались предотвратить сползание России в революционную анархию; вторые – содействовали скорейшему свержению монархии в тех или иных формах; третьи – выжидали. И к последним относились и иерархи православной церкви.
В дни, когда Февральская революция стремительно разрушала устои Российской империи, в Святейшем синоде, по признанию протопресвитера военного и морского духовенства Георгия Шавельского, воцарилась зловещая тишина – «покой кладбища». Это молчание не было ни случайным, ни нейтральным: за внешним бездействием скрывалось фактическое отчуждение высшей церковной иерархии от судьбы самодержавия.
Синод демонстративно проигнорировал обращения государственных деятелей и тревожные призывы части общества выступить в защиту рушившегося престола. Одним из немногих, кто пытался побудить церковную власть к действию, был товарищ синодального обер-прокурора князь Н. Д. Жевахов. Он настойчиво указывал на необходимость немедленного и решительного слова церкви в поддержку монархии.
26 февраля, в самый разгар всеобщей забастовочной волны, когда накануне протестами было охвачено более 300 тысяч рабочих – почти вся трудовая столица, – Жевахов обратился к первоприсутствующему члену Святейшего синода митрополиту Киевскому Владимиру (Богоявленскому). Он предлагал выпустить церковное воззвание – не мягкое увещевание, а грозное и властное предупреждение, способное напомнить народу о церковной ответственности и страхе духовной кары. Это слово церкви должно было прозвучать с амвонов и быть развешано на улицах города. Однако в решающий момент митрополит Владимир отказался протянуть руку помощи падающему трону, оставив монархию без духовной опоры.
На следующий день, 27 февраля, последнюю попытку предпринял обер-прокурор Раев. И она закончилась тем же: Синод уклонился от поддержки законной власти, заявив, что ещё неизвестно, откуда исходит измена – снизу или сверху.
Церковь не напомнила пастве ни о страхе церковного наказания, ни о вековом союзе престола и алтаря, ни о религиозно-государственном долге верности самодержавию. Тем самым столичное духовенство фактически устранилось от защиты императора, предпочтя молчаливое наблюдение открытой позиции.
Кульминацией этой линии стало частное, кулуарное собрание 2 марта 1917 года, состоявшееся в покоях московского митрополита. Здесь, ещё до официального отречения Николая II, члены Синода и представители столичного белого духовенства приняли решение немедленно установить контакт с Исполнительным комитетом Государственной думы. Этот шаг недвусмысленно свидетельствует: высшая церковная власть признала революционную силу ещё до того, как сам император формально отказался от престола. Молчание Синода стало не просто пассивностью – оно превратилось в форму политического выбора.
Первое заседание Синода после свержения монархии состоялось 4 марта. И оно было воистину весёлым: иерархи не только с удовольствием приветствовали нового обер-прокурора Львова, который объявил им о предоставлении РПЦ свободы от государства, но и вынесли в архив царское кресло (оно предназначалось исключительно для царя и находилось рядом с креслом председательствующего). На следующий день, 5 марта, Синод распорядился, чтобы во всех церквах Петроградской епархии многолетие царствующему дому «отныне не провозглашалось».
И уже 9 марта Синод наконец разражается посланием «К верным чадам Православной Российской Церкви по поводу переживаемых ныне событий»
[70]
[К верным чадам Православной Российской Церкви по поводу переживаемых ныне событий: послание Святейшего Правительствующего Синода ко всероссийской пастве от 9 марта 1917 г. // Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году: материалы и архивные документы. – М.: Индрик, 2006.]
, в котором однозначно призывает довериться Временному правительству. Вопрос же об «альтернативе» власти, то есть о должном выборе Учредительным собранием между народовластием и царством, был Синодом решен и богословски, и практически в пользу народовластия. Духовенство было заинтересовано не только в уничтожении монархии, но и в первую очередь в десакрализации царской власти.