Страница 9 из 65
Ещё раз.
Он шёл из прихожей. Вернее, из-под лестницы.
Я взяла свечу, кочергу и ключ. Огонь в камине вдруг поднялся выше, хотя щепок я почти не добавляла. Будто дом не хотел оставлять меня совсем в темноте.
В прихожей было холоднее. Серебряная нить на полу появилась снова и скользнула к лестнице. Под ней, в темноте, стояли старые ящики, обломки кресла и свернувшийся ковёр, давно испорченный пылью. Я осторожно поставила свечу на нижнюю ступеньку и начала разбирать завал.
Первый ящик оказался пустым. Второй рассыпался у меня в руках. За ковром открылась узкая дверца, такая низкая, что взрослому пришлось бы пролезать на коленях. На ней не было ручки. Только вырезанное крыло — одно из семи, совсем маленькое.
Ключ сам повернулся в моей ладони.
Я не стала спорить. Вставила его в едва заметную щель рядом с крылом, и дверца беззвучно открылась.
Внутри было темно.
Я подняла свечу.
Сначала увидела одеяло. Старое, серое, свёрнутое в углу. Потом — маленькую ладонь, испачканную пылью. Потом лицо ребёнка.
Мальчик сидел, прижав колени к груди. На вид ему было лет шесть или семь, но глаза казались гораздо старше. Тёмные волосы падали на лоб неровными прядями, щека была перепачкана сажей, а губы сжаты так крепко, будто он заранее решил не просить ни о чём. За его спиной в узком пространстве дрогнуло что-то тонкое, покрытое серебристо-серой чешуйчатой кожей.
Крылья.
Маленькие драконьи крылья, слишком хрупкие и слишком настоящие, чтобы я могла убедить себя, будто это очередная игра света.
Я опустилась на пол, стараясь не делать резких движений.
— Здравствуй, — сказала я тихо.
Мальчик смотрел на меня не моргая. Одной рукой он держал край одеяла, другой сжимал деревянную фигурку — ту самую лошадку с крыльями, которую я поставила на камин. Или очень похожую. Я не поняла, как она успела оказаться у него, но сейчас это было не главным.
— Я Илара, — продолжила я. — Сегодня мне передали этот дом. Я не знала, что здесь кто-то есть.
Он молчал.
Я поставила кочергу на пол подальше от себя и показала пустую ладонь. Потом развернула свёрток Торна и положила кусок хлеба на нижнюю ступеньку, не протягивая прямо ему, чтобы не напугать.
— Я не буду заставлять тебя выходить, если ты не хочешь. Но там, у камина, теплее.
Мальчик посмотрел на хлеб, потом снова на меня. Крылья за его спиной едва заметно дрогнули. Одно было прижато плотно, другое висело чуть ниже, будто ему было больно его держать. Я заметила это и заставила себя не смотреть слишком пристально. Если он привык прятаться, мой взгляд мог показаться угрозой.
— Ты одна? — спросил он наконец.
Голос был тихий, хрипловатый, но совсем не тот детский плач, который я слышала у Ледяного зала. Или я просто не могла понять, откуда до меня дошёл тот звук.
— Сейчас да.
— А он?
— Кто?
Мальчик чуть сильнее сжал игрушку.
— Морозный.
Мне не понадобилось уточнять. Даже ребёнок в тайнике под лестницей знал Каэла Морнхольда.
— Он не здесь, — сказала я. — И я не привезла его с собой.
— Но дом был его.
— Теперь дом мой.
Мальчик недоверчиво посмотрел на ключ в моей руке.
— Дом не бывает чей-то из-за бумаги.
— Согласна, — ответила я после короткой паузы. — Но иногда бумага помогает выгнать тех, кто считает, что всё принадлежит только им.
Он нахмурился, обдумывая мои слова. В этом маленьком лице было столько осторожности, что у меня сжалось внутри. Ребёнок не должен смотреть так на каждого взрослого. Ребёнок не должен прятаться за завалом, проверять шаги, молчать и решать, можно ли взять хлеб.
— Как тебя зовут? — спросила я.
Он не ответил.
Я кивнула, принимая молчание.
— Хорошо. Не говори, если не хочешь.
Он снова перевёл взгляд на хлеб. Я отодвинулась чуть дальше, чтобы ему было проще. Несколько секунд ничего не происходило. Потом из темноты медленно вытянулась маленькая рука, схватила кусок и тут же исчезла обратно. Мальчик не стал есть сразу. Сначала понюхал, потом отломил совсем немного, как будто берег каждый крошечный кусочек.
Я сидела на холодном полу и ждала.
За окнами шумела метель. В камине потрескивал огонь. Где-то в глубине дома тихо хлопнула ставня, но уже не резко, а почти успокаивающе. Дом Семи Крылец будто замер вместе со мной, стараясь не спугнуть ребёнка.
— Ты новая хозяйка? — спросил мальчик через некоторое время.
— Похоже на то.
— Хозяйки всегда сначала говорят тихо.
Я не сразу нашла ответ.
— А потом?
Он поднял глаза. В них не было слёз. Только усталое знание, слишком тяжёлое для такого маленького лица.
— Потом считают нас лишними.
Слово ударило сильнее, чем я ожидала.
Лишняя жена. Лишний дом. Лишний ребёнок. В этом мире, кажется, очень любили убирать всё неудобное в сторону и называть это порядком.
— Я сегодня сама была лишней, — сказала я. — Так что, наверное, нам с тобой есть о чём поговорить.
Мальчик смотрел на меня долго. Потом вдруг спросил:
— Вы тоже прятались?
Я вспомнила Ледяной зал, высокие спинки кресел, чужие взгляды, собственное желание исчезнуть хотя бы на миг. Вспомнила прежнюю Илару, которая годами прятала боль за правильной осанкой.
— Да, — ответила я честно. — Только не так хорошо, как ты.
Он почти улыбнулся. Почти — но тут же спрятал это выражение, будто улыбка могла выдать его слабость.
Я осторожно подвинула свечу ближе к дверце, чтобы свет не бил ему в глаза.
— Там у камина есть ещё немного еды. И тепло. Я не буду тебя трогать. Не буду спрашивать больше, чем ты готов сказать. Но мне нужно знать одно: в доме есть кто-то ещё?
Мальчик замер.
Это было ответом.
Я не стала торопить. Даже дыхание постаралась сделать тише. Через несколько секунд где-то наверху очень слабо скрипнула доска. Потом другая. Теперь я уже не могла убедить себя, что это ветер.
Мальчик услышал тоже. Его крылья дёрнулись, и он подался вперёд, будто хотел закрыть собой весь дом.
— Не зовите их, — прошептал он. — Они не выйдут.
— Я не буду.
— И не говорите Морозному.
— Не скажу.
— Все так говорят.
— Я понимаю.
— Нет, — резко сказал он и впервые посмотрел на меня почти зло. — Взрослые не понимают. Они обещают, пока им нужно, чтобы мы открыли дверь. А потом приходят другие. С верёвками. С книгами. С печатями. И говорят, что так правильно.