Страница 56 из 65
Тарен вздохнул так, будто ему достался самый непонятливый ученик.
— Обычным. Который потом можно развязать, если взрослые опять передумают.
— Покажи.
И Тарен показал.
Я увидела, как Каэл Морнхольд, глава морозного рода, стоя у старого кухонного стола в доме, который вчера считал развалиной, учится завязывать простой узел у мальчика, чьи записи его род потерял. И это было, пожалуй, важнее всех его обещаний.
Перед выходом дом сам открыл комнату с холодной чашкой.
Я вошла туда одна. Не потому что хотела скрыться. Просто почувствовала: нужно.
Осколки чашки уже лежали в тряпице на полке. Стол с тайником был пуст. Но воздух в комнате стал другим. Не холодным. Тихим. На стене, где раньше ничего не было, проступила тонкая серебряная надпись. Не словами Совета, не вязью документов. Почерком прежней Илары.
“Не бойся говорить тем голосом, который уцелел”.
Я коснулась стены.
Воспоминание не ударило, как раньше. Оно пришло мягко: прежняя Илара сидела здесь, сжимала чашку, пыталась вспомнить детскую песню и не могла. Ей казалось, что слова ушли навсегда. Но потом Майра за стеной тихо напела “свет не гасни”, и Илара записала первую строку письма. Значит, даже когда её память делали тише, дом и дети возвращали ей голос.
— Я постараюсь, — сказала я.
Комната ответила слабым теплом.
Когда мы вышли во двор, буря почти стихла.
Почти — не значит совсем. Небо висело низко, серое, тяжёлое. Снег лежал свежими горбами, скрывая следы вчерашней тревоги. Три сани стояли у ворот: Торновы городские, сани Каэла и ещё одни, поменьше, которые привёл его страж Дрейн. Седой, широкоплечий мужчина молча поклонился мне, затем детям, и не сделал ни шага ближе, пока я не разрешила подойти к воротам. Это я запомнила в его пользу.
Дом провожал нас скрипом.
Не жалобным. Собранным. На двери светились четыре крыла: три серебряных и одно серо-синее. Незавершённым осталось ещё три, и я не знала, что нужно, чтобы они проявились. Возможно, суд. Возможно, имена. Возможно, тот выбор, который никто не сможет сделать за нас.
Я держала при себе голос клятвы — прозрачную страницу, завернутую в ткань с семью крыльями. Главная грамота осталась в доме, в серебряном круге на столе. Книга записей — рядом. Страницы из башни — сложены в ящик, который дом сам закрыл тонкой линией на крышке. Мы взяли только несколько копий-голосов, которые Майра помогла попросить у страниц: о клятве, о детских строках, о записи прежней Илары и о пометке Совета.
— Если нас не пустят? — спросила Нивка, когда Торн помогал Майре забраться в сани.
— Тогда Совет сам нарушит собственный вызов, — сказал Каэл.
— А если пустят и не выпустят?
— Выпущу.
— Красиво звучит.
— Нивка, — сказала я.
— Что? Я проверяю.
Каэл ответил сам:
— Проверяй.
Она настороженно посмотрела на него, потом отвернулась.
— И буду.
Дорога до Ледяного зала показалась короче, чем в первый раз, хотя ехали мы медленнее.
Тогда я была одна, в чужом платье, с ключом и страхом. Теперь рядом были дети, Торн, Мира, Каэл, страж Дрейн и несколько молчаливых людей Морнхольда, которых Каэл велел держать на расстоянии. Город просыпался. Окна открывались. Люди выходили к дверям и смотрели, как через Вельсгар едут сани с бывшей женой морозного дракона, пятерыми крылатыми детьми и домовой клятвой, завёрнутой в старую ткань.
Город опять смотрел.
Но теперь не только в окна приюта.
У нижних ворот Совета Торн остановил сани и повернулся ко мне.
— Дальше меня, скорее всего, не пустят.
— Будете ждать?
— Леди, я уже дошёл до места, где здравый смысл давно слез и пошёл домой пешком. Конечно, буду.
Мира сжала мою руку.
— Я рядом.
Она дрожала, но не отступала.
Каэл подошёл к нам.
— С этого момента говорите только то, что хотите сказать. Не отвечайте на провокации Дорна. Не смотрите на Севарию, если она назовёт вас по имени без титула. И главное — если синий свет начнёт тянуться к детям, зовите дом.
— Как? — спросила я.
— Я не знаю.
Риль тихо сказал:
— Мы знаем.
Каэл посмотрел на него и кивнул.
Ледяной зал за одну ночь не изменился.
И всё же, когда я вошла туда во второй раз, мне показалось, что он стал меньше. Или я перестала быть той женщиной, которую сюда привели вчера. Пол всё так же напоминал замёрзшую реку. Серебряные линии в стенах всё так же мерцали. Совет сидел на высоких местах. Старик в мантии цвета серого льда — в центре. Седая советница — справа. Советник Дорн с длинным сухим лицом — слева, и при виде него у меня в памяти снова вспыхнула фраза: “Память станет тише”.
За Советом, полукругом, стояли представители родов.
Севария была там.
В светлом платье, с серебряной улыбкой, такая безупречная, словно ночь не тронула её вовсе. Она смотрела на меня мягко. Потом на Каэла. Потом на детей.
На Нивке её взгляд задержался дольше.
Нивка подняла подбородок и вцепилась пальцами в медную крыльчатку.
— Не смотри на неё, — прошептал Риль.
— Поздно. Уже смотрю.
— Тогда моргай иногда.
— Сам моргай.
Майра тихо сказала:
— Не ругайтесь. Зал слушает.
Зал действительно слушал.
Стоило детям переступить порог, серебряные линии в стенах изменили свет. Не сильно, но я заметила. Каэл заметил тоже. Дорн нахмурился. Севария перестала улыбаться на долю секунды.
— Леди Илара Вейра, — произнёс старик в центре. — Вы явились по вызову Совета.
— Явилась, — сказала я.
— Вместе с лицами, чьи родовые строки не подтверждены.
Нивка сделала резкое движение, но я чуть подняла руку.
— Вместе с детьми, которых Дом Семи Крылец принял под защиту старой клятвы.
По залу прошёл шёпот.
Старик постучал молоточком.
— Формулировки будет определять Совет.
— Если Совет уже всё определил, зачем суд?
Тишина вышла острой.
Каэл стоял слева от меня. Не впереди. Рядом, но на полшага сзади, как и обещал. Я чувствовала его присутствие, но он не закрывал меня собой. Дети стояли ближе к центру, между мной и Мирой. Мира побледнела почти до прозрачности, но держалась. Торна действительно не пустили дальше нижних ворот, и теперь мне его ворчания не хватало.
Дорн поднялся.