Страница 55 из 65
Вот оно. То, от чего я пыталась их уберечь, даже понимая, что Нивка права. Суд хотел вывести их из-под частной защиты. Совет собирался говорить о них как о лицах с неподтверждённой родовой строкой. Если дети останутся в доме, за них будут говорить взрослые. Если пойдут — им придётся выдержать зал, взгляды, Севарию, Совет и, возможно, собственные полные имена, которые кто-то захочет использовать против них.
— Нет, — сказал Каэл.
Все посмотрели на него.
Он понял свою ошибку раньше, чем я успела сказать.
— Я не приказываю, — добавил он. — Я говорю как человек, который видел такие заседания. Там будут давить. Вопросами, печатями, словами. Севария попытается заставить их реагировать. Совет может потребовать назвать полные строки.
— Мы не маленькие, — сказала Нивка.
— Ты маленькая, — ответил Каэл.
Она вскочила.
— Что?!
— И именно поэтому не обязана выдерживать суд взрослых, которые сами нарушили клятву.
Нивка замерла с открытым ртом.
Спор, к которому она уже приготовилась, вдруг оказался не тем. Каэл не сказал: “Ты слабая”. Он сказал: “Ты не обязана”. Для Нивки это, кажется, было ещё более раздражающим.
— Я всё равно пойду, — сказала она.
— Почему?
— Потому что если не пойду, Севария скажет моё полное имя первой. А я хочу сказать своё сама.
В зале стало очень тихо.
Я посмотрела на неё.
— Нивка.
— Нет. Вы сами говорили: если я не рядом, меня сделают бумагой. Я не буду бумагой.
Риль поднялся.
— Я тоже пойду.
— Риль, — сказала я мягко.
— Я первый нашёл вас. Или вы меня. Не знаю. Но я пойду.
Тарен сложил тряпку, которой промакивал страницы.
— Если никто из нас не пойдёт, они скажут, что нас придумал дом. Или вы. Или старые записи. Надо, чтобы хотя бы кто-то объяснил, какие страницы где лежали и что мы нашли в башне.
— А ты объяснишь? — спросила Нивка.
— Лучше, чем взрослые. Они не знают, что такое “тихий след”.
Оши сжал край одеяла.
— Я не хочу в зал.
— Ты не обязан, — сказала я сразу.
Он посмотрел на огонь, потом на Майру, потом на Нивку.
— Но если я не пойду, они скажут, что огонь помнит неправильно.
Нивка села обратно так резко, что лавка скрипнула.
— Оши, нет.
— Я боюсь, — сказал он тихо. — Но я всё равно могу сказать издалека.
Майра взяла его за руку.
— Я буду рядом. Если огонь в зале злой, я спою.
— В Совете нет огня, — сказал Каэл. — Только световые чаши.
Оши напрягся.
Я резко посмотрела на Каэла.
Он понял.
— Они не пламя, — добавил он сразу. — Холодный свет. Без треска.
Оши немного успокоился, но не отпустил руку Майры.
Решение складывалось не так, как мне хотелось. Ни один правильный взрослый не повёл бы пятерых детей на рассветный суд родов. Но ни один правильный взрослый не оставил бы их снова без голоса. А я уже знала: моя сила здесь не в том, чтобы решать за них красиво и самоотверженно. Моя сила — услышать, когда они говорят страшное, но своё.
— Хорошо, — сказала я. — Мы идём вместе. Но с условиями. Никто не произносит полное имя, если не хочет. Никто не отвечает на вопрос Совета без паузы и права посмотреть на меня или на Каэла. Если кто-то хочет выйти — выходит. Торн, вы сможете отвезти детей обратно, если понадобится?
Торн поднялся.
— Я могу отвезти кого угодно, если сани не развалятся, лошади не передумают, а Совет не решит, что возницы тоже спорное имущество.
— Торн.
— Да смогу, леди. Смогу. Буду ждать у нижних ворот, если меня туда пустят.
Каэл сказал:
— Пущу.
— А если Совет будет против?
— Тогда я напомню, что это мой возница.
Торн прищурился.
— Я ваш только до ворот и за плату.
— Тогда мой нанятый возница.
— Так лучше.
Мира, до этого молчавшая, вдруг вышла вперёд.
— Я тоже пойду.
— Нет, — сказала я и Каэл одновременно.
Мы посмотрели друг на друга.
Мира побледнела, но не отступила.
— Леди, я служила в Ледяном зале. Я слышала, что вам передали плащ не от лорда Морнхольда, а от управителя. Я видела, как Севария говорила с советницей до развода. Я не знаю, важно ли это. Но я могу подтвердить, что леди Лосс знала о доме ещё до того, как вам передали ключ.
Каэл резко повернулся к ней.
— Что именно она говорила?
Мира сжала пальцы на корзине.
— Я не всё слышала. Только кусок. Советница сказала: “Если она всё-таки выберет дом?” А леди Лосс ответила: “Она не выберет. А если выберет, дом её не переживёт”.
Дом в ответ тихо скрипнул.
Не обиженно.
Зло.
— Ты готова сказать это перед Советом? — спросила я.
Мира сглотнула.
— Нет.
— Тогда не надо.
Она подняла глаза.
— Я не готова, леди. Но скажу.
Я не стала сразу благодарить. Иногда благодарность звучит как закрытие разговора, а Мира ещё не договорила.
— Почему?
Она посмотрела на детей.
— Потому что бабушка служила здесь. И потому что я всю жизнь думала, что страх — это знак, что надо молчать. А сегодня поняла: иногда это знак, что сказать надо именно сейчас.
Торн кашлянул.
— Хорошо сказала. Даже я бы так не испортил.
Мира впервые за ночь улыбнулась.
Подготовка к суду оказалась почти смешной в своей бытовой суровости.
Нужно было одеть детей теплее и так, чтобы их не приняли за “диких” из старого приюта, как наверняка хотела бы Севария. Но у нас не было нарядов, родовых плащей и безупречных камзолов. Были старые вещи из комнаты с синим потолком, ткань от горожан, игла, нитки и меньше двух часов до рассвета.
Нивка возмущалась, что ей не нужны “красивости”, пока Мира зашивала ей рукав ровнее, чем она сама. Тарен требовал оставить карманы свободными, потому что “на суде могут понадобиться гвоздь, щепка или верёвка”. Риль отказался менять свою крыльчатку на новую, найденную в комнате, и только позволил мне повязать ему на плечи тёплый платок, чтобы больное крыло меньше задевало ткань. Оши стоял неподвижно, пока Мира пришивала к его вороту маленький серебряный обрывок старой тесьмы, и тихо спрашивал, нет ли в зале суда резких светов. Майра сама выбрала себе белые варежки и сказала, что они “не боятся песен”.
Каэл на это смотрел молча.
Несколько раз он хотел помочь, но останавливался, не зная, будет ли его помощь принята. Наконец Тарен сам сунул ему в руки моток верёвки.
— Держите. Только не завяжите мёртвым узлом.
Каэл посмотрел на верёвку.
— Каким завязать?