Страница 54 из 65
Глава 11. Суд забытых имён
Серо-синее крыло на двери не грело.
Оно светилось иначе, чем первые три печати. Те были домом: порогом, обещанием, защитой. В них жило старое дерево, детские голоса, тепло кухни, запах крупы, сухих дров и ткани, которой мы затыкали щели. Четвёртая печать была спорной. В ней серебро дома переплеталось с синим знаком Совета, и от этого казалось, будто на дверь легла не новая защита, а вопрос, который мог в любой миг стать цепью.
Я стояла в прихожей, глядя на вызов, и понимала: рассвет уже близко.
Дом Семи Крылец держал ночь из последних сил. За стенами стихала буря, но ветер всё ещё бился в верхних окнах, правое крыло дома поскрипывало после нашего поспешного ремонта, в комнате с холодной чашкой на полу лежали осколки. Не опасные — просто белые кусочки фарфора, которые Мира аккуратно собрала в тряпицу и положила на полку. Я не знала, почему чашка разбилась именно сейчас. Дом не объяснял. Но Майра, проснувшись от собственного плача, сказала сонно:
— Она больше не хочет быть холодной.
И снова уснула у Нивки на коленях, вцепившись в ткань с семью крыльями.
Теперь все были в общей зале.
Никто не спал по-настоящему после синей печати Совета. Дети сидели за столом и на лавках, укутанные в одеяла. Риль молча гладил пальцем край своей деревянной крыльчатки. Нивка держала медную игрушку так, будто это была не крыльчатка, а доказательство её права вернуться. Тарен раскладывал просохшие страницы по стопкам: “клятва”, “дети”, “Илара”, “Лоссы”, “непонятное, но важное”. Оши сидел у дальней стены и следил, чтобы огонь в камине не трещал слишком резко. Майра дремала, но каждый раз, когда дом скрипел, открывала глаза и шептала: “Я слышу”.
Каэл стоял у окна.
Не в центре. Не рядом с книгой. Он занял место сбоку, где его не касалась прямая линия между столом, детьми и дверью. После вызова Совета его лицо снова стало почти тем, каким я увидела его в Ледяном зале: собранным, холодным, вырезанным из зимнего камня. Но теперь я уже знала, что это не равнодушие. Это броня. А броня не всегда защищает того, кто рядом. Иногда она просто не даёт человеку вовремя почувствовать, что под ней давно горит вина.
— Рассветное заседание начнётся через два часа, — сказал он.
— Значит, у нас меньше двух часов, — ответила я.
— Если идти в бурю — меньше.
Торн, который сидел в прихожей на ящике и до сих пор не решил, можно ли ему вмешиваться в дела родов без отдельной платы, сердито почесал щёку.
— Буря стихает. Дорога будет тяжёлая, но сани пройдут. Если дом не решит удержать всех внутри, конечно. Он у вас с характером.
Дом тихо скрипнул.
— Вот, — сказал Торн. — Опять возражает.
— Это он соглашается, — сказала Майра, не открывая глаз.
— Очень удобно. У дома нет лица, поэтому спорить трудно.
— У него есть окна, — возразил Тарен. — И дверь.
— Ладно, с дверью я уже познакомился.
В обычное время я, возможно, улыбнулась бы. Сейчас не смогла.
Суд.
Слово не уходило из головы. Оно лежало поверх всех мыслей, как синий знак поверх моего имени в книге. Суд о незаконном удержании имущества. Суд о сокрытии детей. Суд о присвоении документов. Суд о вмешательстве в память дома.
И свидетелем против меня назначена Севария Лосс.
Она ведь готовилась. Не одну ночь, не один день. Пока мы таскали доски, искали ключи, вытаскивали Нивку из бури и сушили страницы, она уже двигала Совет. Возможно, двигала давно. Возможно, со дня, когда прежняя Илара впервые пришла в Дом Семи Крылец и поняла, что под его крышей есть дети.
— Нам нужно решить, что брать, — сказала я.
Тарен сразу поднял голову.
— Всё не унесём.
— Поэтому выбираем.
— Главную грамоту, — сказал Риль.
— Книгу записей, — добавила Нивка.
— Книгу нельзя, — возразил Тарен. — Она тяжёлая. И если Совет попытается её закрыть, дом останется без голоса.
— Дом не без голоса, — сказала Майра. — Просто книга громче.
Каэл повернулся от окна.
— Оригинал книги лучше оставить здесь. Совет потребует передать её. Если вы принесёте её в зал, они попытаются наложить печать хранения.
— То есть забрать? — спросила Нивка.
— Да.
— Тогда не понесём.
Я посмотрела на Каэла.
— А если без книги они скажут, что записей нет?
— Нужна страница клятвы. Та, которую дом согласится дать как голос. Не вся книга.
Майра проснулась окончательно. Села ровнее, убрала волосы с лица и посмотрела на книгу, лежащую на столе.
— Я спрошу.
— Сейчас? — спросила я.
Она кивнула и слезла с лавки. Нивка тут же подалась за ней, но Майра обернулась:
— Я сама. Ты громко боишься.
Нивка открыла рот, потом закрыла.
— Я не боюсь громко.
— Боишься. Дом слышит.
Нивка отвернулась, пробормотав что-то про маленьких всезнаек.
Майра подошла к книге. Не открыла сразу. Сначала положила на обложку ткань с семью крыльями, потом свою маленькую ладонь. Дом затих. Даже огонь у Оши стал ровнее, будто слушал.
— Дом, — сказала Майра тихо, без всякой торжественности. — Нам нужна не вся память. Только та, которую можно нести и не потерять. Чтобы они услышали, что дети не ничьи.
Книга открылась сама.
Страницы шевельнулись медленно, не тревожно, как ночью при синей печати, а осторожно, будто дом перебирал в себе самое важное. Остановились они не на моём имени и не на детских строках. На старой странице с клятвой Семи Крылец.
Я уже видела похожие формулы в серой грамоте Ардана Морнхольда, но здесь слова были древнее. Почерк другой. Бумага темнее. По краям шли семь маленьких крыльев, каждое со своим рисунком. Под текстом стояли старые подписи, и среди них — знак Морнхольдов, не как владык, а как свидетелей порога.
Майра запела.
Не громко. Не красиво в обычном смысле. Она просто подхватила ту мелодию, которую дом шептал ей с первой ночи: про свет, крыло и тихий порог. Серебряные линии на странице дрогнули. Потом одна тонкая полоска отделилась от книги, как лента света, прошла по краю листа и свернулась в маленькую копию страницы — прозрачную, но плотную, похожую на лист, сделанный из утреннего инея.
Тарен шумно вдохнул.
— Она не бумажная.
— Зато не мокнет, — сказал Торн из прихожей. — Полезная вещь для суда в такую погоду.
Каэл шагнул ближе, но не протянул руку.
— Это голос клятвы.
— Его можно нести? — спросила я.
Майра кивнула.
— Но держать должна хозяйка. А рядом должны идти те, чьи имена он помнит.
Дети притихли.