Страница 44 из 65
Я вставила главный ключ в замок. Он повернулся сам — не плавно, как раньше, а с усилием, будто дом сопротивлялся открывать ход в бурю. Дверь подалась внутрь. Из темноты пахнуло снегом, старым камнем и землёй. Нижний ход уходил вниз узкими ступенями, вырубленными, кажется, прямо в фундаменте. По стенам тянулись тонкие корни, местами покрытые инеем. В глубине слышался гул — не ветер над домом, а другой, низкий, ползущий под землёй.
— Башенка, — сказал Тарен. — Если идти прямо. Если свернуть у третьей трещины — к старой ограде. Если дальше — к Советовому выступу.
— Советовому? — переспросила я.
Он пожал плечом.
— Так Нивка называла. Там камни с синими знаками. Мы туда не ходили.
Риль тихо добавил:
— Она ходила.
— Когда? — спросил Каэл.
Риль не ответил ему сразу. Посмотрел на меня, потом на Тарена.
— Когда думала, что никто не знает. Возвращалась злая. Иногда приносила куски страниц.
Тарен замер.
— Она приносила не страницы. Она приносила растопку.
— Ты сам говорил, что бумага странная.
— Потому что она не горела нормально.
Оши боялся огня. Тарен знал, какая бумага горит “нормально”. Нивка приносила из башни страницы, которые не хотели гореть.
И сейчас бежала туда.
— Идём, — сказала я.
Каэл снял со своих саней ещё до входа в дом длинный тёплый шарф — я только сейчас заметила, что он был у него в руке. Он протянул один конец мне, другой оставил себе.
— Нет, — сказала я автоматически.
— В нижнем ходе метель может забить выход. Если потеряем друг друга на открытом месте, это поможет.
Я посмотрела на шарф. Потом на Риля, на Тарена, на тёмные ступени.
— Не привязывать к детям.
— Я не собирался.
Он сказал это спокойно, но что-то в его лице показало: понял, почему я сразу подумала именно так. Дети слишком много говорили о тех, кто приходил с верёвками, книгами и печатями. Даже простая предосторожность могла стать страхом, если не объяснить.
— Тогда так, — сказала я. — Один конец у меня, один у вас. Риль держится за мой плащ, если захочет. Тарен — за стену или за верёвку, но сам решает.
Каэл кивнул.
Риль ничего не сказал, но спустя несколько шагов я почувствовала, как его пальцы осторожно легли на край моего плаща. Не схватили. Просто коснулись. Это было доверие размером с детскую ладонь, и от этого стало страшнее идти неправильно.
Мы спустились.
Нижний ход оказался ниже, чем я думала. Стены сжимались, ступени уходили под дом, потом выравнивались в узкий коридор. Ветер здесь не дул прямо, но двигался сквозь камень, будто вся земля вокруг приюта дышала бурей. Фонарь Каэла освещал неровные стены, на которых проступали старые знаки: крылья, пороги, маленькие домики, перечёркнутые синие линии. Местами знаки были сбиты или стёрты. Местами их пытались закрыть свежей штукатуркой, но дом всё равно показывал серебряные края.
— Здесь кто-то замазывал защиту, — сказал Тарен.
— Ты уверен? — спросила я.
— Видите, где слой другой? Старый камень тёплый. Новый холодный.
Я коснулась стены. Он был прав. Одни участки отзывались под пальцами слабым теплом, другие оставались неприятно пустыми. Не холодными даже — чужими.
Каэл шёл молча. Но я слышала, как изменилось его дыхание. Не от усталости. От того, что он видел знаки собственного рода поверх стёртой защиты и не мог больше сказать, что не понимает, о чём речь.
— Это делало управление? — спросила я.
— Не знаю.
— Но могло?
Он задержал ответ.
— Могло. Если имели приказ закрыть ход.
— От кого?
— От Совета. Или от того, кто пользовался печатью Совета.
Честно.
Недостаточно, но честно.
Риль остановился у развилки. Там каменный ход расходился на три стороны. Левая была почти завалена снегом, который проникал сверху сквозь узкую щель. Правая уходила вверх, к башенке, судя по слабому свету впереди. Средняя тянулась дальше, и оттуда шёл низкий гул, похожий на далёкий колокол.
На полу были следы.
Нивка свернула в средний ход.
— Она пошла к Советовому выступу, — сказал Тарен.
— Почему туда? — спросила я.
Риль сжал край моего плаща.
— Потому что там прячутся страницы.
Каэл поднял фонарь выше.
— Какие страницы?
— Из книг, — ответил Тарен. — Синие. Серые. Иногда с именами. Нивка говорила, что это мусор Совета.
— Она читала их?
— Нет. Она не любит читать то, где могут быть имена.
— Но приносила.
— Потому что они не замерзали, — тихо сказал Риль. — Внизу у нас иногда было мокро. Она подкладывала их под одеяло Майры.
У меня на секунду пропал воздух.
Вырванные страницы из родовых книг, возможно, с детскими судьбами и стёртыми именами, служили подстилкой в тайнике, потому что никто не дал детям сухого места. Не символ, не красивая тайна. Обычная бытовая беда, такая простая, что от неё хотелось кричать.
Каэл опустил фонарь.
— Я не знал.
Слова были те же. Но теперь они звучали хуже. Не потому что он лгал, а потому что повторялись слишком часто.
Я посмотрела на него в полумраке.
— Тогда запомните, как это выглядит, когда глава рода не знает.
Он не ответил.
Идти дальше стало труднее. Средний ход выводил не прямо наружу, а к старой каменной лестнице, почти скрытой снегом. Буря ревела наверху. Ступени были узкие, скользкие, с обломанными краями. Тарен связал принесённую верёвку вокруг выступа стены, проверил узел и, уже не спрашивая, протянул конец мне.
— Не геройствуйте, — сказал он.
— Это моя фраза.
— Значит, полезная.
Каэл взял верёвку не первым, а после меня. Риль держался между нами. Тарен замыкал и по пути проверял, не перетирается ли верёвка о камень. В обычной книге, подумала я почему-то, дракон, наверное, поднял бы всех на руках, расправил крылья и вынес через бурю. В моей реальности морозный дракон держал фонарь, слушал детей и шёл по скользким ступеням так же осторожно, как все остальные.
И это было правильнее.
На поверхности буря ударила сразу.