Страница 43 из 65
Глава 9. Следы на снегу
Нивкин крик оборвался так резко, будто буря проглотила его на полуслове.
Я бросилась вперёд почти вслепую. Коридор правого крыла, который днём казался просто тёмным и запущенным, теперь стал чужим: стены стонали от ветра, под потолком хлопали невидимые ставни, сквозняк тащил по полу пыль, мелкие щепки и сухие листья, непонятно как оказавшиеся внутри дома. Главный ключ в моей ладони нагрелся, но не ровным теплом, как раньше, а короткими толчками. Дом не просто показывал путь. Он торопил.
— Медленнее, — сказал за спиной Каэл.
Ещё вчера я бы услышала в этом приказ. Сейчас, среди бури и темноты, я заставила себя не огрызаться сразу. Он шёл позади, как я велела. Не впереди. Не перехватывая решение. И в этом было что-то такое непривычное, что злиться на само слово стало бы проще, чем признать: сейчас он пытался не командовать.
— Если мы будем медленнее, она уйдёт дальше.
— Если вы упадёте в нижнем ходе, мы потеряем время.
Я едва не ответила резко, но впереди Риль вдруг остановился.
— Он прав.
Я замолчала.
Риль стоял у стены, прижав к дереву ладонь. Его лицо в темноте казалось почти прозрачным, только глаза были живыми и слишком взрослыми. Больное крыло он держал ближе к спине, но не прятал. Дом отвечал ему еле слышным скрипом, будто говорил не словами, а давлением в досках, дрожью в перилах, шорохом за панелями.
— Здесь пол проваливался, — сказал Риль. — Нивка его перепрыгнула. Мы не перепрыгнем все.
Я опустила взгляд. В темноте ничего не было видно, но стоило Рилю провести пальцами по стене, как вдоль пола вспыхнула тонкая серебряная нитка. Она показала чёрный прямоугольник провала, прикрытый доской и пылью. Ещё шаг — и я бы наступила прямо туда.
Каэл ничего не сказал.
Просто снял с плеч плащ, свернул его жгутом и бросил через провал, чтобы отметить край. Потом протянул руку не мне, а Рилю.
— Покажи, куда можно ставить ногу.
Риль посмотрел на его ладонь так, будто это была не рука, а новый, непонятный вид угрозы. Каэл не потянулся ближе, не схватил, не повторил. Просто ждал.
— Сюда, — наконец сказал Риль и указал на узкую доску у стены. — Она держит. Но только по одному.
— Ты первый, — сказала я.
— Нет. Вы.
— Риль…
— Если я пойду первым и доска треснет, вы не узнаете, где держаться. Если вы пойдёте первой, я услышу, выдержит ли дом.
Это была не детская упрямость. Это была логика ребёнка, который слишком долго выживал в старом доме и знал его слабые места лучше любого взрослого. Я хотела возразить, но Каэл тихо сказал:
— Слушайте его.
Два слова.
Без раздражения. Без попытки сделать вид, что решение всё равно принадлежит ему.
Я ступила на доску у стены. Она прогнулась, но выдержала. Перешла медленно, одной рукой касаясь холодной панели, другой сжимая ключ. За мной Риль прошёл почти бесшумно. Каэл последним переступил провал, придерживаясь за потолочную балку так легко, будто для него это было просто неудобство, а не опасность. Но когда доска под ним хрустнула, он не ускорился и не прыгнул. Замер, дождался Рилевого короткого “теперь” и только потом шагнул дальше.
Я запомнила это.
Не как прощение. Не как доверие. Просто как факт: он действительно слушал.
Нижний ход открылся за старой дверью в конце коридора. Днём я прошла бы мимо и решила, что это кладовая. Ночью, в бурю, дверь выглядела иначе: щель по краю светилась слабым серебром, а на полу перед ней виднелись свежие следы. Маленькие. Нивка бежала босиком или почти босиком — в тех мягких старых сапожках, которые Тарен ещё утром назвал “живыми, но недолго”.
— Она сюда, — сказал Риль.
Каэл опустился на одно колено и посмотрел на следы. Не коснулся их. Только наклонился ближе.
— Она не остановилась у двери.
— Потому что думала, что за ней идут, — сказал Риль.
— Мы и идём, — ответила я.
— Нет. Она думала, что её будут возвращать силой.
Эти слова ударили неприятнее ветра.
Я потянулась к ручке, но дверь не поддалась. Нижняя часть разбухла от сырости, петли заржавели, а за стеной что-то скребло и стучало, будто буря уже нашла ход и пыталась вырваться наружу.
— Тарен бы открыл, — выдохнул Риль.
— Тарен закрывает детскую.
— Я здесь, — раздалось сзади.
Я резко обернулась.
Тарен стоял у поворота, запыхавшийся, в коротком плаще поверх рубашки, с мотком верёвки через плечо и старым фонарём в руках. Его серые волосы растрепались, на щеке была полоса пыли, но выглядел он не виноватым, а сосредоточенным.
— Я закрыл детскую. Торн держит вход. Мира с Майрой и Оши. Я нужен тут.
— Тарен, я сказала…
— Вы сказали закрыть детскую. Я закрыл.
Нивка, если бы была рядом, наверняка сказала бы, что это очень честное непослушание. Я же не успела ничего ответить: за дверью снова что-то хлопнуло, и серебряная нить на полу дёрнулась, будто могла вот-вот порваться.
Каэл шагнул к Тарену.
— Назад.
Тарен поднял голову.
— Если вы сейчас начнёте быть главным, дверь заклинит сильнее.
Каэл остановился.
Молчание получилось коротким, но важным. Я видела, как в нём борются привычка приказать и необходимость услышать. На этот раз необходимость победила.
— Что нужно? — спросил он.
Тарен моргнул, как будто не ожидал, что его действительно спросят.
— Фонарь держать низко. Не у двери. И не дёргать ручку. Её уже дёрнули неправильно.
Я чуть подвинулась, пропуская его.
Тарен сел на корточки, достал из кармана плоский кусок железа, который, видимо, подобрал где-то в кладовой, и начал осторожно поддевать нижнюю планку. Риль стоял рядом и слушал стены. Я держала ключ у замка, но не вставляла. Каэл держал фонарь. Свет падал ровно, не дрожал, хотя ветер уже проникал через щели и трепал пламя внутри стекла.
— Она плакала? — спросила я тихо у Риля.
Он покачал головой.
— Нет. Нивка не плачет, когда бежит. Она злится, чтобы не плакать.
Я сжала ключ сильнее.
— Она не виновата.
— Она знает. Но не верит.
Слишком коротко. Слишком точно.
Тарен наконец выдохнул:
— Теперь ключ.