Страница 41 из 65
— Вы получите достаточно, чтобы начать заново, — продолжила она. — Не как бывшая жена Морнхольда, не как безумная хозяйка старого приюта, а просто как женщина, которой повезло уйти до того, как её раздавили чужие клятвы.
— Щедро.
Она улыбнулась.
— Я умею быть щедрой с теми, кто вовремя понимает реальность.
— А дети?
— Детям найдут место.
— Где?
— Там, где ими займутся люди, обладающие правом.
Я посмотрела на неё и вдруг очень спокойно поняла: Севария не ненавидит детей. Ненависть хотя бы признаёт существование другого. Для неё они были помехой в записях, пятнами на линии наследования, живыми ключами к дому, который она хотела закрыть или подчинить. Не детьми. Никогда детьми.
— Вы правда не можете назвать их детьми.
— Не всякое крылатое создание под старой крышей является тем, чем кажется.
— А чем они кажутся вам?
— Риском.
— Для кого?
— Для будущего рода Морнхольд. Для Каэла. Для вас, если вы продолжите цепляться за чужие судьбы.
— Они не чужие.
— У вас нет с ними крови.
— У вас с Каэлом тоже пока нет брака, но вы уже называете себя будущей хозяйкой.
Её глаза блеснули холоднее.
— Будущее иногда решается раньше обряда.
— Значит, и дом мог решить раньше Совета.
Севария сделала шаг ближе к линии. Серебро в снегу мягко вспыхнуло. Она остановилась сразу, будто почувствовала, где нельзя.
— Вы слишком верите дому.
— А вы слишком боитесь, что он заговорит.
— Дом говорит только теми голосами, которые в нём оставили. У старых стен нет истины, Илара. Есть память. А память можно направить.
Она сказала это почти ласково.
И в этом почти призналась.
— Вы направляли память дома? — спросила я.
Севария улыбнулась.
— Я говорю об общих правилах старых строений.
— В прошлый раз вы говорили, что дом — просто строение.
— Вы слишком внимательно слушаете.
— После развода у меня появилось свободное время.
На её лице мелькнуло раздражение.
— Вам кажется, что вы остроумны. Но вы стоите на краю. Совет уже признал дом спорным. Каэл эмоционально потрясён, а потому ненадёжен в решениях. Горожане шумят сегодня, завтра спрячутся по домам. Дети испуганы, и это тоже пройдёт не в вашу пользу. Особенно девочка.
Внутри всё стало тише.
— Какая девочка?
Севария не сразу ответила. Видимо, поняла, что сказала слишком много. Но отступать было бы заметнее, чем продолжить.
— Та, что рыжая. С медной линией. Упрямая. Нивка, кажется, зовёт себя так.
Зовёт себя.
Не “её зовут”.
Я вспомнила слова Каэла: если она назовёт имена, которых нет в книге, не отвечайте.
— А как её зовут, по-вашему?
Севария посмотрела на меня очень внимательно.
— Вы не знаете?
— Я спросила.
— Забавно. Дом доверил вам порог, но не назвал настоящие имена. Значит, вы не так близки к нему, как хотите показать.
— Или дом умнее тех, кто выпытывает.
Она улыбнулась.
— Нивка — не имя, леди Вейра. Это обломок. Детская кличка, которую используют, когда хотят забыть полную строку. Её настоящую строку записали задолго до того, как она спряталась под вашей крышей.
Я почувствовала, как холод поднимается от снега к коленям.
— Кто записал?
— Те, кто имел право.
— Совет?
— Вы слишком любите прямые вопросы.
— Потому что от мягких ответов у людей исчезают имена.
Севария на миг перестала улыбаться.
— Меднокрылая девочка уже однажды стала причиной закрытия крыла приюта. Из-за неё прежняя хозяйка слишком много узнала. Из-за неё вы потеряете дом. И чем дольше вы будете внушать ей, что она кому-то нужна, тем больнее ей будет, когда Совет заберёт её первой.
За моей спиной, внутри дома, что-то едва слышно скрипнуло.
Не дом.
Пол.
Кто-то стоял у двери и слушал.
Нивка.
Я поняла это раньше, чем успела обернуться. Не увидела, не услышала её голоса — просто вся сцена вдруг сложилась в одно. Она не осталась у стола. Конечно, не осталась. Нивка слишком привыкла защищать, чтобы позволить говорить о себе без неё. И теперь она услышала главное: из-за неё прежняя хозяйка узнала слишком много, из-за неё я потеряю дом, её заберут первой.
Севария тоже услышала движение.
И улыбнулась.
Очень медленно.
— О, — сказала она тихо. — Значит, не только вы внимательно слушаете.
Я резко повернулась к двери.
— Нивка!
Дверь распахнулась на ладонь шире. В щели мелькнуло маленькое бледное лицо, рыжие волосы, медное крыло. Не злость. Не вызов. Ужас.
И вина.
Самая опасная ложь — та, которая ложится на уже больное место.
— Нивка, стой! — крикнула я.
Но она уже бежала.
Не в залу. Не к детской. Вбок, к коридору, где дом держал старые ходы и щели. Я услышала, как внутри закричала Майра. Как Тарен уронил что-то деревянное. Как Риль бросился за ней. Каэл резко вышел из-за двери, забыв о границе, но дом не ударил — только вспыхнул предупреждающе.
— Что случилось? — спросил он.
— Нивка слышала, — выдохнула я и повернулась к Севарии. — Вы специально.
Она подняла брови.
— Я ничего не сказала ребёнку. Я говорила с вами.
— Вы знали, что она слушает.
— В этом доме все слушают.
Я шагнула к двери, но Севария произнесла мне вслед:
— Передайте ей, если успеете: от Совета не убегают. Особенно те, чьи настоящие имена начинаются с родовой строки Лосс.
Я застыла.
Каэл тоже.
Мир на мгновение стал пустым от звука.
— Что вы сказали? — спросил он.
Севария посмотрела на него и, кажется, впервые поняла, что её серебряная улыбка дала трещину слишком глубоко.
— Каэл…
— Повторите.
Она не повторила.
И этим сказала достаточно.
Нивка связана с Лоссами.
Не просто с исчезнувшими записями. Не просто с домом. С родом Севарии. С тем самым родом, который готовился к союзу с Морнхольдами и хранил разорванный экземпляр грамоты.
Из дома донёсся глухой хлопок. Потом второй. Ставня. Нет — потайная дверь. Где-то в боковом крыле.
Риль крикнул:
— Она ушла через нижний ход!
Каэл резко повернулся ко мне.
— Куда ведёт ход?
— Я не знаю!
Тарен выбежал в прихожую, бледный, с гвоздём в руке.
— К старой ограде. Или к башенке. Если створка не заклинила.
— Заклинила? — переспросила я.
— Я не успел проверить!
Небо над Вельсгаром вдруг потемнело.