Страница 31 из 65
Он задержался с последней связкой дров.
— Уже вспомнил.
Я подняла глаза.
— Что говорят?
Торн потёр переносицу рукавицей.
— Разное. Одни — что вы притащили в дом беду и теперь старые стены опять зажглись. Другие — что Дом Семи Крылец не загорался сам уже много лет, а значит, выбрал хозяйку. Третьи молчат. Те, кто молчит, обычно знают больше всех.
— А вы?
— А я возница. Моё дело — возить, а не знать.
— Но вы всё равно знаете.
Он посмотрел на крыльцо, на колокольчик, на две печати, которые изнутри не были видны, но, кажется, ощущались даже снаружи.
— Моя бабка говорила, что в этом доме когда-то не спрашивали, чьё у ребёнка родовое имя, прежде чем дать ему место у огня. Потом пришли важные люди и решили, что так неправильно. Важные люди вообще любят решать, кому сколько тепла положено.
Он замолчал, словно сказал больше, чем собирался.
— Спасибо, Торн.
— Не благодарите. Я ещё не решил, на вашей ли я стороне.
— А на чьей?
— На стороне тех, кто платит и не врёт слишком нагло.
— Тогда мы пока почти союзники. Я плачу плохо, но стараюсь врать меньше.
Он усмехнулся.
— Завтра к полудню могу привезти муку и крупу. Если найдёте, чем платить.
Мой единственный серебряный казался в кармане горячим. Я не знала, хватит ли его. Не знала, сколько должна Каэлу за привезённое, и ещё меньше хотела принимать его помощь как подачку. Но еда была нужна.
— Привозите. Плату найду.
— Не продавайте ключ, — неожиданно сказал Торн.
— Я не настолько отчаялась.
— Все так говорят до первой голодной недели.
— Значит, постараюсь не дойти до неё.
Он кивнул и уехал.
Когда мы занесли всё в дом, дети сначала молчали. Даже Нивка. Дрова, ткань, ящик с простыми мисками, две лавки, мешок с крупой, который я нашла под тканью уже внутри, — всё это было не роскошью, а выживанием. Но для них, похоже, выглядело почти невозможным богатством.
Оши осторожно коснулся полена.
— Это много.
— Это на несколько дней, если не тратить глупо, — сказал Тарен.
— Не будем, — сразу ответил Оши.
— Будем греться, — поправила я. — Не глупо, а столько, сколько нужно.
Нивка подняла одну миску, осмотрела на свет.
— Целая.
— Их пять целых и две с трещиной, — сказал Тарен.
— Шесть целых, — поправила Майра, вытаскивая из ящика маленькую чашку. — Эта просто обиделась, потому что её положили боком.
— Чашки не обижаются, — машинально сказала Нивка.
Где-то в комнате с холодной чашкой тихо звякнуло.
Нивка замолчала.
Я впервые за два дня почти рассмеялась.
Кухня оживала медленно.
Мы перенесли туда часть дров, вычистили стол, насколько смогли, поставили миски на новую полку, которую Тарен собрал из доски, дна корзины и двух старых крюков. Оши, держась на безопасном расстоянии, подсказывал, какие щепки класть первыми. Нивка распорола ткань и пыталась зашить его рукав, хотя игла то и дело ускользала из пальцев. Риль нашёл у входа старый веник и молча начал выметать снег из прихожей. Майра носила маленькую чашку за мной и спрашивала у неё, где ей лучше стоять.
Это было странно.
Это было бедно.
Это было далеко от счастья.
Но к вечеру в доме впервые запахло не только пылью и холодом, а тёплой крупой, сухим деревом и тканью, которую готовили для новых занавесей. И когда дети сели за стол в общей зале — не на полу, не в тайнике, не по углам, а все вместе, пусть за кривым столом и с простой едой, — я вдруг поняла, что именно такие маленькие победы делают дом домом.
Не грамоты. Не печати. Не родовые права.
А миска перед каждым ребёнком.
Нивка ела медленно, явно заставляя себя не торопиться. Оши сначала ждал, пока все начнут, и только потом взял ложку. Тарен считал, сколько осталось в мешке. Риль сидел ближе к двери, но уже не на полу. Майра кормила крошкой свою крыльчатку, пока Нивка не сказала, что деревянные игрушки не едят.
— Эта ест память, — возразила Майра.
— Тогда пусть подавится, — буркнула Нивка.
— Нивка.
— Что? Я не всерьёз.
Дом над нами тихо скрипнул, и она добавила, закатив глаза:
— Ладно. Не подавится. Пусть ест аккуратно.
В этот момент в окно кто-то постучал.
Не сильно. Два быстрых удара и один медленный.
Все замерли.
Риль мгновенно оказался на ногах. Нивка потянула Майру к себе. Оши застыл с ложкой в руке. Я поднялась и жестом попросила детей оставаться на местах.
За окном стоял не Каэл и не Торн.
У крыльца, со стороны боковой дорожки, замерли трое незнакомых мужчин в серых плащах. Рядом с ними — женщина в тёмном капюшоне. Лица были городские, не родовые, но слишком уж аккуратно они держались: не как те, кто принес помощь из страха и сочувствия. Скорее как люди, которым велели прийти тихо.
Женщина подняла свёрнутый лист и показала мне через стекло.
— Леди Вейра, — сказала она достаточно громко, чтобы я услышала через щель в раме. — Мы от леди Севарии Лосс. Пришли забрать родовые вещи, ошибочно оставшиеся в Доме Семи Крылец.
Нивка прошипела:
— Я же говорила.
Я подошла к двери, но не открыла. Печати на ней вспыхнули сразу обе. Первая — ровно. Вторая — чуть ярче, как будто не доверяла даже больше меня.
— Какие именно вещи? — спросила я через дверь.
— Перечень у нас есть.
— Передайте под дверь.
— Нам приказано войти и сверить на месте.
— Кем приказано?
— Леди Лосс.
— Дом Семи Крылец не принадлежит леди Лосс.
Женщина выдержала паузу.
— Некоторые предметы внутри дома имеют отношение к будущему брачному союзу леди Лосс и лорда Морнхольда. Их присутствие в вашем владении может быть признано нарушением родового порядка.
Вот как.
Севария не стала ждать. Каэл ещё не успел, возможно, вернуться в город, а она уже прислала людей. Не за мной. Не за детьми. За вещами. Потому что письмо предупреждало: она ищет грамоту.
— Перечень под дверь, — повторила я.
— Леди Вейра, не создавайте препятствий. Речь идёт о зеркалах, старых рамках, настенных панелях, родовых знаках, предметах из комнаты прежней хозяйки и иных вещах, не принадлежащих вам.
Предметах из комнаты прежней хозяйки.
Комната с холодной чашкой за моей спиной будто стала холоднее.