Страница 30 из 65
Мы всё равно ждали почти четверть часа. Дом молчал. Печати на двери не тревожились. Тогда я вышла на крыльцо, не закрывая дверь полностью, чтобы дети видели меня изнутри. Снег за ночь подтаял у ступеней — там, где печать прогнала чужой холод, воздух будто стал мягче. Дощечка с угрозой всё ещё висела криво на одном гвозде. Я сняла её осторожно, не ломая, и отнесла к крыльцу. Не выбросила. Она была доказательством, а доказательства в этом мире, как я уже поняла, лучше не терять.
До корзины дошла быстро, но обратно возвращалась медленнее: внутри лежали два куска плотной ткани, моток ниток, детские варежки разного размера и короткая записка.
“Не все в городе забыли, чем был этот дом”.
Подписи не было.
Варежки были старые, но чистые. Ткань — крепкая, годилась затянуть щели или перешить детям одежду. Никаких неприятных знаков, никаких печатей, никаких приказов. Просто помощь от человека, который испугался подойти ближе.
Я принесла корзину в зал.
Майра первой потянулась к варежкам, но остановилась и посмотрела на меня:
— Можно?
От этого “можно” стало тяжело. Не потому что вопрос был лишним, а потому что ребёнок, которому холодно, не должен спрашивать разрешения на варежки так, будто они могут оказаться ловушкой.
— Можно. Но сначала выберем всем по размеру.
Нивка сразу сказала:
— Мне не надо.
— Тебе надо.
— Я не мёрзну.
— Это неправда, потому что утром ты грела пальцы о кружку без воды.
Она посмотрела на меня так, будто я совершила преступление, заметив её слабость.
— Вы слишком много видите.
— Не всё. Но учусь.
В итоге варежки достались Майре и Оши, потому что им подошли лучше всего. Нивка взяла себе кусок ткани “не для себя, а чтобы зашить дыру на Ошином рукаве”. Риль молча забрал моток ниток и положил рядом с книгой, будто это была важная вещь. Тарен, изучив корзину, заявил, что из её дна можно сделать крепление для кухонной полки.
Через час у ворот оставили связку сухих тонких досок.
Потом — старый стул с целой спинкой.
Потом мальчишка, тот самый или похожий на того, что вчера показывал на меня пальцем в городе, подбежал к ограде, бросил через неё маленький мешок с сушёными яблоками и убежал так быстро, будто за ним гнался весь род Морнхольд.
Нивка принесла мешок, подозрительно понюхала и сказала:
— Пахнет нормально.
Оши выглянул из-за её плеча.
— Можно не есть сразу. Можно положить в кашу, если будет каша.
— Будет, — сказала я.
— Откуда?
Я посмотрела на почти пустую кухню и на свой единственный серебряный, который всё ещё лежал в потайном кармане платья. Потом на детей. Потом на дом, который слушал нас стенами.
— Найдём способ.
— Это не ответ, — заметил Тарен.
— Зато честный.
Он подумал и кивнул.
К вечеру слухи о приюте, кажется, обошли весь Вельсгар. Мы не выходили в город, но город пришёл к нам взглядами. Люди останавливались за оградой, делали вид, что поправляют шарфы, проверяют упряжь, ищут потерянную тропу. Кто-то смотрел с явным страхом. Кто-то — с осуждением. Кто-то — так, будто хотел помочь, но боялся, что за этим увидят.
Дом отвечал по-своему. Он не открывал ворота сам, не пугал людей, не хлопал ставнями без нужды. Только окна в общей зале, которые вчера были мёртвыми чёрными провалами, сегодня начали отражать тёплый свет камина. И чем дольше горел этот свет, тем меньше Дом Семи Крылец походил на пустой объект.
— Они смотрят, — сказала Нивка, стоя у бокового окна.
— Пусть смотрят.
— А если донесут?
— Уже донесли. Иначе Каэл бы не приехал так быстро.
Она помолчала.
— Он правда привезёт еду?
— Не знаю.
— Вы сказали, что не верите ему.
— Не верю. Но это не значит, что он не может сделать то, что обещал.
— А если сделает, вы начнёте верить?
Я отложила ткань, которую пыталась разорвать на полосы для завязок.
— Нет. Одно правильное дело не отменяет вчерашнего неправильного. Но если человек делает правильное дело, это всё равно лучше, чем если не делает.
Нивка задумалась, словно ей не нравилась такая сложность.
— Неприятно.
— Что?
— Когда плохие не всё время плохие. Тогда сложнее злиться.
— Да.
— Я всё равно буду.
— Имеешь право.
Она посмотрела на меня исподлобья.
— Вы странная.
— Мне уже говорили.
Вечером Каэл не пришёл.
Вместо него к воротам подъехали городские сани Торна. Я узнала голос возницы ещё до того, как увидела его через окно. Он ругался на лошадей, снег, покосившуюся створку и “тех, кому мало одного развода, надо ещё весь город на уши поставить”.
Нивка сразу напряглась.
— Это кто?
— Торн. Он привёз меня сюда.
— Он от Морозного?
— Нет. Городской.
— Но может взять его деньги.
— Может.
Она скрестила руки.
— Тогда не верю.
— Я тоже не верю деньгам. Но посмотрим, что он привёз.
На этот раз я вышла не одна. Риль встал в прихожей, откуда видел дверь, но не крыльцо. Нивка осталась с младшими в детской комнате, хотя явно хотела спорить. Тарен пошёл со мной до порога, чтобы проверить, не нарушает ли дом печати.
Печати светились спокойно.
Торн стоял у ворот рядом с санями, на которых лежали мешки, связки дров, две старые лавки, ящик с посудой и несколько рулонов плотной ткани. Рядом с ним не было людей Морнхольда. Только сам Торн и мальчишка-помощник, который старательно делал вид, что не смотрит на дом.
— Леди, — сказал Торн вместо приветствия. — Ваш бывший муж умеет отдавать приказы так, что проще согласиться, чем спорить. Но я взял плату вперёд и за дорогу, и за молчание.
— За молчание?
— Я не видел никаких детей, не слышал никаких крыльев и вообще всю жизнь страдаю плохим зрением, когда мне так удобнее.
Тарен тихо сказал у меня за спиной:
— Он врёт.
Торн посмотрел на меня.
— Это кто сказал?
— Дом скрипнул, — быстро ответила я.
Торн прищурился.
— Угу. Значит, дом у вас теперь голосом мальчишки разговаривает?
— Дом у нас вообще способный.
Он хмыкнул, но не стал развивать тему.
Сани разгружали осторожно. Я настояла, чтобы всё оставили у крыльца, не занося внутрь без разрешения. Торн не спорил. Только ворчал, что город теперь два дня будет обсуждать, почему леди Вейра принимает дрова у ворот, как крепость под осадой.
— Пусть обсуждает, — сказала я. — Может, заодно вспомнит, что приют не пустой.