Страница 29 из 65
На столе лежала только чашка.
Я осторожно наклонилась. Трогать её руками не стала. Под чашкой действительно виднелся край сложенного листа. Бумага была тонкой, почти серой от времени. Чтобы достать письмо, надо было сдвинуть чашку.
— Если нельзя трогать, как достать? — спросила я.
Тарен уже рассматривал столешницу.
— Не чашку двигать. Стол.
— Весь?
— Нет. Тут круг врезан. Видите шов?
Я присмотрелась. Под чашкой на столешнице едва заметно выделялся круг, настолько ровный, что его можно было принять за часть узора дерева. Тарен провёл ногтем по краю, потом нажал на маленькую точку сбоку. Круг вместе с чашкой медленно поднялся на тонком деревянном стержне, а письмо само выскользнуло в открытую нишу под ним.
— У прежней хозяйки был умный стол, — сказал Тарен с уважением.
— Или умный дом, — добавила я.
— Дом не делает столы. Он только подсказывает, куда не бить ногой.
Я взяла письмо.
На сгибе не было печати. Только серебряная нить, завязанная простым узлом. Моё имя на нём тоже не стояло. Зато на внутренней стороне сгиба, когда я развернула бумагу, проявились слова:
“Если он пришёл раньше письма — не читай. Если позже — пусть сначала увидит тех, кого обещал защитить”.
Я перечитала дважды.
Он пришёл позже.
Каэл пришёл позже письма, позже детей, позже угрозы, позже меня. Позже всего, что должен был увидеть раньше.
— Что там? — спросил Риль из коридора.
Я не стала прятать лист.
— Первая строка говорит, что письмо нельзя читать при Каэле, пока он не увидит детей. Он уже увидел.
— Значит, можно? — спросила Майра.
— Думаю, да. Но я прочитаю про себя. Если там будет что-то о вас — сначала скажу, о чём, а потом мы вместе решим, что читать вслух.
Нивка издалека крикнула:
— Я слышу!
— Я не сомневалась.
В коридоре кто-то тихо усмехнулся. Кажется, Тарен.
Я опустила взгляд на письмо.
Почерк был неровный. Не старческий, не слабый — скорее торопливый, будто писавшая женщина знала, что времени мало и за стеной могут слушать. В некоторых местах линии дрожали. В других, наоборот, были нажаты слишком сильно. И чем дольше я смотрела, тем яснее понимала: тело Илары узнавало этот почерк.
Это писала прежняя Илара.
Не вся память вернулась. Только обрывки. Холодные пальцы. Белая чашка. Страх, что дверь откроется. И упрямое желание успеть написать хотя бы главное.
“Дом Семи Крылец не пуст. Он никогда не был пустым. Если эти строки читает та, кому дом открыл порог, значит, прежние записи ещё не уничтожены. Не доверяй управлению Морнхольдов. Не доверяй словам о пустом объекте. Не доверяй тем, кто попросит забрать из дома родовые вещи, пока не найдёшь грамоту Ледяного опекуна.
Дети не ничьи. Их имена не должны стать поводком. Имена должны стать крыльями.
Каэл не знает всего. Или не хочет знать. Я уже не могу отличить одно от другого. Если он придёт, не отдавай ему книгу сразу. Пусть сначала спросит у детей разрешения войти. Если не спросит — дом поймёт.
Севария ищет не дом. Она ищет грамоту, которую подписал старший Морнхольд до своей последней зимы. В ней записано право Дома Семи Крылец принимать забытых птенцов без согласия Совета. Пока грамота цела, детей нельзя забрать ни родовой печатью, ни долговой записью, ни приказом управления.
Я спрятала её там, где город смотрит в окна, но не видит стены”.
Дальше письмо обрывалось.
Не закончилось красивой фразой, не было подписи. Просто последняя строчка сорвалась на длинную чернильную полосу, будто руку писавшей толкнули или она услышала шаги и быстро сложила лист.
Я стояла с письмом в руках и не могла сразу выдохнуть.
Прежняя Илара знала.
Не всё, возможно. Не до конца. Но знала достаточно, чтобы спрятать письмо, книгу, ключи и, может быть, грамоту. Та тихая, сломанная женщина, которую Каэл вчера публично назвал ошибкой, не была пустой и бесполезной. Она просто боролась так, как могла: не криком в Ледяном зале, а тайниками, записями, песнями дома и холодной чашкой, под которой оставила предупреждение.
И всё же её не стало.
И вместо неё стояла я.
— Леди Илара? — тихо позвал Тарен.
Я сложила письмо и подняла голову.
— Севария ищет грамоту, подписанную старшим Морнхольдом.
Риль побледнел.
— Серую?
— Ты видел её?
— Нет. Слышал.
— Где?
Он не ответил сразу. Посмотрел на Майру, потом на Тарена.
— Когда приходили с бумагами. До вас. Один сказал: “Без серой грамоты они никто”. Другой сказал, что грамоту давно забрала леди с мягким голосом. Но дом после этого смеялся.
— Дом смеялся? — переспросила я.
Майра кивнула.
— Скрипел смешно. Как старый дедушка, который спрятал варенье.
— Варенье? — Нивка появилась в коридоре, держа Оши за руку. — У нас есть варенье?
— Нет, — сказал Тарен. — Это сравнение.
— Плохое сравнение. Я уже почти обрадовалась.
В другой момент я бы улыбнулась. Сейчас не смогла. Слова из письма стучали в голове: “там, где город смотрит в окна, но не видит стены”.
Город смотрит в окна.
Я не сразу поняла, насколько точно это сказано.
К полудню Вельсгар действительно начал смотреть.
Сначала за оградой появилась женщина с корзиной. Она не подошла к воротам, только остановилась у покосившегося столба, посмотрела на дом, перекрестила пальцы странным местным жестом и ушла, оставив корзину в снегу. Нивка заметила её первой из кухонного окна.
— Опять.
— Кто?
— Городские.
Мы подошли к окну. Женщина уже почти скрылась за деревьями, но корзина осталась. На расстоянии она выглядела безобидно. Именно поэтому я не спешила радоваться.
— Никто не трогает, пока не проверим, — сказала я.
— Думаете, там плохое? — спросил Оши.
— Думаю, я пока не знаю.
Тарен посмотрел на корзину, потом на следы.
— Следы обычные. Женские сапоги с подковками. Не как у того, кто прибивал дощечку.
Риль добавил:
— Она боялась дома. Не нас.
— Откуда знаешь?
— Она не смотрела в окна. Смотрела на колокольчик.