Страница 23 из 65
Не со всеми записями сразу. Это было бы глупо и опасно: слишком много имён, дат, родовых слов, печатей, зачёркнутых мест. Я искала повторения. Формулы. То, что могло помочь, если Каэл или Эврен Кольт снова станут говорить о “незаконно находящихся лицах”.
Запись о детях была в конце раздела “Зимняя клятва”. Я несколько раз перечитала эту фразу: “Передан под защиту Дома Семи Крылец и зимнюю клятву рода Морнхольд до восстановления родового права”. Вроде бы понятно. И одновременно совсем непонятно. Что значит восстановление родового права? Кто должен его восстановить? Почему у детей затёрты родовые слова? И почему управляющий так боялся, что я найду их имена?
— Вы так морщитесь, будто книга кусается, — сказала Нивка.
Она поставила к столу ведро, из которого Тарен вытащил лёд, и скрестила руки на груди. На вид — колючая, недоверчивая, готовая спорить. Но я уже училась видеть под этой колючестью другое: Нивка боялась за всех и не умела останавливаться.
— Книга не кусается, — ответила я. — Она хитрит.
— Книги не хитрят. В них хитрят те, кто пишет.
— Тоже верно.
Нивка подошла ближе, но держалась так, будто ей всё равно.
— Там есть, кто нас привёл?
— У некоторых записей есть пометки. Но много затёрто.
— У меня?
Я посмотрела на неё. Вот он, вопрос, который она не хотела задавать, но всё равно не выдержала.
— Возле твоей строки написано, что тебя передали без сопровождающих бумаг.
— Значит, ничья.
Она сказала это резко, почти с вызовом. Как будто сама ударила первой, чтобы я не успела.
— Нет, — ответила я. — Значит, кто-то очень хотел, чтобы в бумагах тебя не нашли.
Нивка замолчала.
— Это не одно и то же, — добавила я.
Она стояла рядом, глядя на страницу, но не читая. Потом медленно провела пальцем по краю стола.
— А если меня никто не искал?
— Тогда это не твоя вина.
Она дёрнула плечом.
— Я не спрашивала про вину.
— Знаю.
— И жалеть меня не надо.
— Не буду.
— Взрослые всегда жалеют так, будто потом за это можно что-то потребовать.
— Тогда я буду не жалеть. Я буду злиться.
Нивка подняла на меня глаза.
— На меня?
— На тех, кто решил, что ребёнка можно сделать ничьим одной пустой строкой.
Что-то в её лице дрогнуло. Совсем немного. Она тут же спрятала это за привычной резкостью.
— Злость не чинит крышу.
— Зато иногда помогает не отдать дом без драки.
— Драки вы тоже не умеете.
— Видимо, буду учиться у тебя.
Нивка снова фыркнула, но уже без прежней злости.
Днём дом стал звучать иначе. Не так, как ночью, когда каждый скрип казался шагом. Теперь в его старых стенах появилось осторожное движение. Печать на двери светилась ровнее. В детской комнате с синим потолком стало теплее, хотя никакого очага там не было. Когда Оши тихо попросил “маленьких щепок”, я нашла в кладовой сухие обломки старого ящика и вместе с ним, на расстоянии, разложила их у камина так, чтобы огонь не трещал резко.
Тарен починил щеколду на панели в детскую.
Риль нашёл в коридоре под лестницей ещё один детский плащ, слишком старый, но целый. Майра объявила, что плащ “помнит мальчика с зелёными глазами”, после чего Нивка сказала, что Майре пора меньше разговаривать со стенами. Дом в ответ обиженно скрипнул, и Нивка, не глядя на потолок, буркнула:
— Да ладно, разговаривай. Только не со всеми подряд.
В какой-то момент я поймала себя на том, что почти забыла о Каэле.
На несколько минут — не больше. Я стояла у кухонного стола, отскребая старой щепкой грязь с доски, которую мы решили использовать как временную полку для мисок, и думала не о разводе, не о Совете, не о Севарии, а о том, что детям нужно нормальное место для еды. Не у двери, не на полу, не в тайнике. За столом. Пусть старым, кривым, с трещинами, но столом.
Именно тогда колокольчик над крыльцом ударил.
Один раз.
Не от ветра.
Все замерли.
Второй удар прозвучал тише, тяжелее, будто кто-то не просто коснулся колокольчика, а заставил его признать своё присутствие. Печать на двери вспыхнула холодным серебром. Книга на столе сама закрылась, прижав страницы так плотно, что я едва не отдёрнула руку.
Риль оказался рядом с детской панелью раньше, чем я успела сказать слово.
— Внутрь, — прошептал он.
Нивка схватила Майру, Тарен — Оши. Дети двигались быстро, слаженно, слишком привычно. Я поняла, что за эти движения ненавижу неизвестных взрослых ещё сильнее. Нельзя так уметь прятаться в шесть, восемь, девять лет. Нельзя знать, в каком порядке уходить, кто кого тянет, кто замыкает, кто слушает.
— Подождите, — сказала я.
Нивка обернулась так, будто я сошла с ума.
— Вы слышали?
— Слышала.
— Тогда чего стоите?
— Если это опять управляющий, вы прячетесь. Если это Каэл…
Риль побледнел.
— Тем более.
Я посмотрела на него, потом на Нивку, на Оши, на Майру, на Тарена. У меня было слишком мало права решать за них. Вчера я могла не знать. Сегодня уже знала: имена, страхи, строки в книге, зимняя клятва. Если я сейчас просто спрячу детей и стану говорить с Каэлом так, будто их нет, я повторю то, против чего собиралась бороться.
— Нет, — сказала я. — Если это Каэл, решение будет не только моё.
Нивка распахнула глаза.
— Вы хотите нас ему показать?
— Я хочу, чтобы он не смог больше делать вид, что вас нет.
— А если он заберёт нас?
— Не заберёт.
— Вы не можете знать!
— Не могу. Но я знаю другое: пока вы только тайна в стене, вами легко торговать, пугать и прикрываться. А когда вы стоите перед ним сами, ему придётся смотреть вам в глаза.
Риль покачал головой.
— Морозный не смотрит.
Майра вдруг тихо сказала:
— Раньше смотрел.
Все повернулись к ней.
Она стояла рядом с Тареном, прижимая к груди ткань с семью крыльями. Лицо у неё было серьёзное, почти сонное, как всегда, когда она вспоминала не совсем свои воспоминания.
— Он смотрел, когда обещал.
— Майра, — глухо сказал Риль. — Не надо.
— Он обещал прийти раньше.
В дверь постучали.
Три удара. Ровные, властные. Не как у Эврена Кольта. Тот стучал требовательно, почти грубо. Этот стук не нуждался в грубости. За ним стоял человек, привыкший, что мир сам отступает.
Я взяла ключ.
— Решайте быстро. Прятаться или стоять рядом со мной?
Нивка выдохнула сквозь зубы:
— Я не дам Майру к двери.
— Не к двери. За моей спиной, но не в тайнике.