Страница 18 из 65
Кладовая за кухней встретила нас холодом и запахом сухого дерева. За ночь в ней ничего не изменилось: короткие доски, пустые мешки, треснувшее ведро, верёвка, пыль. Только теперь мы смотрели иначе. Уже не искали, чем заткнуть окна. Искали то, что кто-то спрятал так давно, что тайна успела стать частью детской песенки.
Бочонок стоял в дальнем углу. Низ у него действительно отсутствовал, и сначала я решила, что внутри ничего нет. Но Тарен сел на корточки, просунул руку под обруч, постучал по стенке, потом по полу.
— Тут второй круг.
— Что это значит?
— Фальшивое дно, только сбоку.
Нивка присела рядом, забыв, что сердится.
— Покажи.
— Не дёргай. Если сломаем, ключи могут провалиться под пол.
— С чего ты взял?
— Потому что я бы так сделал.
Нивка фыркнула, но послушалась.
Они вдвоём возились с бочонком несколько минут. Тарен подсовывал тонкий гвоздь, Нивка держала обруч, Риль стоял у двери, прислушиваясь к дому. Я не лезла руками, пока меня не попросили, потому что дети знали этот старый хлам лучше меня. Это оказалось странно правильным: хозяйка дома, которая пока не знала дома, и дети, которые числились “ничьими”, но помнили каждую щель.
Наконец деревянная планка щёлкнула.
Из узкого скрытого паза выпал свёрток. Не большой — размером с ладонь. Ткань вокруг него была тёмная, плотная, перевязанная серебряной нитью. Тарен потянулся первым, но не взял. Посмотрел на меня.
— Вам надо.
Нивка тут же напряглась.
— Почему ей?
— Потому что дом ей дверь открыл.
— Дом и нам открывал!
— Но ключ главный у неё.
— Можно подумать, это делает её главнее!
— Нет, — вмешалась я, прежде чем спор разгорелся заново. — Не главнее. Ответственнее.
Нивка посмотрела на меня настороженно.
— Что это значит?
— Что если из-за этих ключей придут с претензиями, спрашивать будут с меня.
— А вы скажете, что мы виноваты.
— Нет. Я скажу, что это мой дом и мои ключи.
Последние слова прозвучали твёрже, чем я ожидала от себя. Дом тоже услышал. Где-то под полом прошла тёплая волна, такая слабая, что её можно было принять за движение воздуха, если бы дети не замерли одновременно.
Майра улыбнулась.
— Ему понравилось.
Я взяла свёрток.
Серебряная нить развязалась сама, как будто ждала именно этого прикосновения. Внутри лежали семь маленьких ключей. Не таких, как главный, — легче, тоньше, каждый с крылышком своего рисунка. Один тёмно-синий, один медный, один белый, один серый, один почти прозрачный, будто сделанный из зимнего стекла. Два оставались потемневшими так сильно, что я не могла понять их цвет.
— Синий проснётся третьим, — повторила Майра.
— Третий ключ? — спросила я.
Она кивнула.
Тарен посмотрел на связку.
— От комнаты с синим потолком.
— Той, которой, по словам Нивки, не существует?
Нивка отвернулась.
— Она не должна была существовать для чужих.
— Тогда покажете мне? Не как чужой. Как человеку, которому нужно уложить младших в тёплое место.
Нивка молчала так долго, что я уже решила: откажет. Потом она сказала:
— Если комната не откроется, не заставляйте.
— Не буду.
— Если откроется, не трогайте синий шкаф.
— Почему?
— Потому что Тарен сказал, что он несущий.
Тарен поправил:
— Я сказал, что он держит верхнюю балку. Это не совсем шкаф.
— Вот. Не трогайте не совсем шкаф.
Мы поднялись из кладовой не сразу. Риль остановил меня у самой двери.
— Книга там.
Он указал не на бочонок, а на старый мешок у стены. Я наклонилась. Под мешком оказалась плоская ниша, прикрытая доской. В ней лежала книга — большая, тяжёлая, в потемневшей кожаной обложке, на которой почти стерлись семь крыльев. Она не сияла, не дрожала, не пугала. Просто лежала так спокойно, будто давно знала: её всё равно найдут.
Я подняла её двумя руками. Пыль осела на рукава, и платье окончательно перестало выглядеть как наряд леди. Наверное, в Ледяном зале кто-нибудь упал бы в обморок от одного вида. Здесь же Нивка только сказала:
— Не открывайте у двери.
— Открою в зале, у огня. Но сначала комната.
Оши всё ещё сидел за лавкой, когда мы вернулись. При виде связки ключей он напрягся, но не спрятался.
— Они звенели? — спросил он.
— Нет, — ответила я. — Майрина песня хорошо сработала.
Майра сияла так, будто лично спасла дом.
— Я же говорила.
Комната с синим потолком оказалась за старым шкафом в коридоре первого этажа, рядом с общей залой. Точнее, я бы приняла это за стену, если бы Тарен не показал мне узкую вертикальную щель, а Нивка не постучала по панели особым ритмом: два раза, пауза, один раз, три быстрых. Дом ответил тихим скрипом.
— Теперь третий, — сказал Тарен.
Я нашла синий ключ. Он был холоднее остальных, но холод этот не кусался, а бодрил, как утренний воздух. Когда ключ вошёл в невидимый замок, панель сдвинулась в сторону.
За ней открылась комната.
Не большая, но удивительно целая. Потолок действительно был синим — тёмным, глубоким, с маленькими серебряными точками, похожими на зимнее небо. У стены стояли низкие кровати, застеленные старыми, но аккуратно сложенными покрывалами. На крючьях висели детские плащи, давно выцветшие, но не сгнившие. В углу стоял тот самый “не совсем шкаф” — широкий, тяжёлый, будто вросший в стену. На полу лежал круглый ковёр с вышитыми крыльями, и, как только Майра первой переступила порог, ковёр чуть заметно вспыхнул тёплым светом.
Оши выглянул из-за моей спины.
— Тут не горит.
— Нет, — сказала я. — Тут просто тепло.
Он сделал шаг, потом ещё один. Остановился, прислушался к себе и вдруг выдохнул так глубоко, словно впервые за утро перестал ждать беды.
Нивка не вошла. Стояла в коридоре, сжимая локти руками.
— Мы сюда не ходили.
— Почему?
— Хозяйка закрыла.
— Прежняя?
— Не знаю. Майра помнила песню, но дверь не открывалась.
Риль прошёл внутрь последним. Он провёл ладонью по спинке одной кровати, и на дереве проступила тонкая линия — маленькое крыло, такое же, как на пороге. Потом второе. Третье. Пять кроватей, пять тусклых знаков.
Дом знал, сколько детей под его крышей.
Я поставила книгу на низкий столик у двери и почувствовала, как под ладонями дерево стало тёплым.
— Сегодня вы будете спать здесь, — сказала я. — Если захотите. Никого не заставляю, но здесь нет разбитых окон, не дует и Оши не будет видеть камин.