Страница 17 из 65
Дом ответил не сразу. Сначала тихо скрипнула лестница. Потом по стене возле двери прошёл серебряный отблеск, едва заметный, как дыхание на стекле. Он поднялся к замку, обогнул его и погас.
Тарен выдохнул:
— Дверь закрылась глубже.
— Она и была закрыта.
— Нет. Теперь не только на замок.
Я не стала уточнять, откуда он это знает. В нашем положении полезнее было принять: дом понимал больше меня, а дети понимали дом лучше, чем я.
— Значит, пока никто не войдёт без разрешения? — спросила я.
— Если печать держит, — сказал Тарен.
— А если не держит?
Нивка крепче обняла Майру.
— Тогда мы уходим вниз.
— Куда вниз?
Она тут же замолчала.
Я сделала вид, что не заметила.
— Пока никто никуда не уходит. Сначала нужно понять, кто это оставил. Следы можно посмотреть через боковое окно?
— На кухне, — сказал Риль. — Там видно край крыльца.
Он сказал это почти шёпотом, но я услышала. И все услышали. Нивка посмотрела на него с раздражением, но не стала спорить. Риль снова опустил глаза и замолчал, будто истратил на эти слова больше сил, чем на всю ночь.
Мы перешли на кухню. Вернее, я пошла первой, дети — за мной, но не все. Оши остался возле лавки, подальше от свечи и камина. Майра хотела пойти, но Нивка удержала её. В итоге со мной на кухню пробрались Риль и Тарен, а Нивка встала в дверях так, чтобы видеть и нас, и младших.
Кухня при утреннем свете выглядела ещё печальнее. Серые стены, пустые полки, ведро с неровным куском льда, разбитое нижнее стекло, через которое за ночь на подоконник снова намело снег. Но из этого окна действительно был виден край крыльца.
Я осторожно отодвинула треснувшую раму и выглянула.
На снегу возле ступеней виднелся один след. Не целая дорожка — именно один глубокий отпечаток сапога, будто человек появился у крыльца, прибил дощечку и исчез, не оставив обратной дороги. В другом месте я бы назвала это невозможным. Здесь — просто очередным доказательством, что Дом Семи Крылец стоял не совсем в обычном мире.
Тарен забрался на низкий табурет, держась за край стола.
— След не городской, — сказал он.
— Почему?
— У городских сапог подковки на пятках. На снегу остаются две скобки. Тут нет.
— Значит, не из Вельсгара?
— Или тот, кто пришёл, не хотел, чтобы узнали.
Риль смотрел на след дольше нас обоих.
— Такие у них.
— У кого? — спросила я.
Он прижал губы и замолчал.
Нивка из дверей сказала зло:
— Не говори.
— Я не прошу сейчас имя, — вмешалась я. — Но мне нужно понимать, будет ли опасность возвращаться.
Риль посмотрел на Нивку. Та отвернулась.
— Приходили раньше, — сказал он наконец. — Не всегда одни и те же. Иногда с бумагами. Иногда без. Они искали, кто остался.
— Вас?
Он не ответил.
— Нас никто не считал, — сказала Нивка. — Если не считают, значит, и искать некого.
Слова прозвучали упрямо, но я уже знала, что за этим упрямством прячется. Если ты “никто”, тебя нельзя официально забрать. Но если ты “никто”, тебя некому защитить.
— Сегодня это изменится, — сказала я.
Нивка резко вскинула голову.
— Нет.
— Да.
— Вы не будете записывать наши имена!
— Я не собираюсь отдавать их чужим.
— А записывать — собираетесь?
— Если найду книгу дома, сначала прочитаю сама.
— Нельзя!
Она шагнула ко мне, забыв про осторожность. Рыжие волосы упали на лицо, медные крылья раскрылись чуть шире, как у маленького взъерошенного дракона.
— Имена — это не просто слова! Имена забирают. Ими открывают двери. Ими ставят печати. Ими доказывают, что ты не можешь уйти, потому что где-то в книге написано, кому ты должен принадлежать.
Я слушала её и понимала: она не рассуждает. Она помнит.
Я не могла спросить, что именно с ней сделали. Не сейчас. Но могла ответить так, чтобы не предать её страх.
— Тогда тем более я должна понять, какие книги существуют и кто уже мог записать ваши имена без вашего согласия.
Нивка замерла.
Тарен тихо сказал:
— Она права.
Девочка обернулась к нему так резко, что он отступил с табурета.
— Ты с ума сошёл?
— Нет. Если имя уже записано, оно не исчезает от того, что мы не смотрим.
— Зато если она найдёт, они потом найдут через неё!
— Дом показал ей печать.
— Дом ошибается!
На этом месте стены тихо, обиженно скрипнули.
Майра из залы сонно позвала:
— Не ругай дом. Он старенький.
Нивка зажмурилась. Кажется, она очень хотела продолжить спор, но спорить с Майрой было трудно даже ей.
Я подняла руку, прося тишины.
— Никто не будет читать имена вслух при двери, окнах или чужих следах. Никто не будет писать их на новых бумагах. Но если в доме уже есть старая книга, я должна её увидеть. Иначе утром или днём сюда придёт кто-то с собственной бумагой, а я даже не пойму, где ложь.
Риль, который всё это время молчал, вдруг сказал:
— Книга была в кладовой.
Нивка резко побледнела.
— Риль!
— Не наша. Старая.
— Ты обещал.
— Я обещал не показывать тем, кто придёт за нами.
Он впервые за утро посмотрел прямо на меня.
— Вы пришли не за нами.
Эти слова были не доверием. Скорее решением рискнуть. Но у меня всё равно на секунду перехватило дыхание. Вчера он спрашивал, не пришла ли я их выгнать. Сегодня сам показывал дорогу к тому, что могло решить их судьбу.
— Спасибо, — сказала я тихо.
— Не благодарите. Её всё равно не открыть.
— Почему?
— Ключей нет.
Майра высунулась из-за лавки.
— Есть.
Все посмотрели на неё.
Она подняла ткань с вышитыми семью крыльями, которую не выпускала из рук с ночи, и провела пальцем по выцветшему узору.
— Семь спали в сухом животе. Одна хозяйка пела, чтобы они не звенели. Синий проснётся третьим.
Тишина после её слов стала почти смешной, если бы нам было до смеха. Я медленно повернулась к Тарену.
— Ты понял?
Он задумался.
— Сухой живот — это не печь.
Оши из залы тихо возмутился:
— Конечно, не печь.
— И не сундук, — продолжил Тарен. — Сундук скрипит, если в нём железо. А “чтобы не звенели” — значит, ключи лежали там, где их могло качать.
— В кладовой, — сказала Нивка нехотя. — Там старый бочонок без дна. Мы прятали за ним рогожи.
— Сухой живот, — повторила я. — Бочонок подходит.