Страница 14 из 65
Мы закрыли самое разбитое окно рогожей, прижали её доской и укрепили верёвкой вокруг старого крюка. Тарен проверил узел и перевязал по-своему, не спрашивая разрешения. Второе окно затянули старым ковром, который я вытащила из-под лестницы. От него летела пыль, Майра чихнула три раза подряд, а дом в ответ где-то наверху коротко скрипнул, будто тоже пытался чихнуть, но стеснялся.
В зале стало темнее, зато ветер перестал гулять так свободно.
Оши устроили у дальней стены. Я поставила лавку боком, как советовала Нивка, и пламя камина исчезло из его прямого взгляда. Он сел на пол, закутавшись в серое одеяло, и внимательно следил за моими руками, пока я добавляла щепки в огонь.
— Так? — спросила я, кладя маленький сухой кусок сверху, как он сказал.
Оши кивнул.
— Он не злится.
— Хорошо.
— Но если зашипит, отойдите.
— Договорились.
Риль всё это время почти не говорил. Он помогал молча: поднимал доски, приносил верёвку, передавал Майре куски хлеба, но каждый раз, когда я пыталась поймать его взгляд, отворачивался. Кажется, для него мои слова значили меньше, чем то, как я двигаюсь по дому. Не хватаю ли детей за руки. Не кричу ли. Не требую ли имён. Не смотрю ли слишком долго на крылья.
Я старалась не ошибиться. Получалось не всегда. Один раз я слишком резко повернулась с доской в руках, Нивка отскочила и закрыла собой Майру так быстро, будто ждала удара. Я остановилась, опустила доску и сказала:
— Прости. Я не рассчитала.
Она не ответила.
Но через минуту снова подошла помогать.
Еда стала следующей проблемой.
Свёрток Торна на шестерых выглядел смешно. Краюшка хлеба, кусок сыра, оставшийся огарок свечи — всё. В кладовой не нашлось ничего съедобного. На кухне тоже. Пустые полки, ледяное ведро, одинокая кружка и пара треснувших мисок, которые Тарен признал “ещё живыми, если не ронять”.
Дети смотрели на хлеб так, что я сразу поняла: они голодны не первый день.
— Делим, — сказала я.
— Это ваше, — возразил Риль.
— Уже нет.
— Взрослые не отдают еду просто так.
— Значит, запишите за мной ещё одну странность.
— Мы не записываем, — буркнула Нивка.
— Тогда запомните.
Я разломила хлеб на части. Сделать это честно оказалось сложнее, чем казалось: Майре хотелось дать больше, потому что она самая маленькая, Оши — потому что он дрожал у стены, Рилю — потому что у него болело крыло, Нивке — потому что она делала вид, будто ей не нужно, Тарену — потому что он таскал доски молча и упрямо. Себе оставлять не хотелось вовсе, но я понимала: если упаду от слабости, пользы от моей красивой самоотверженности не будет.
Поэтому я разделила как смогла.
Нивка тут же сунула половину своего куска Майре.
— Нет, — сказала я.
Она вскинула голову.
— Что?
— Не так. Если Майре мало, мы решим все вместе. Но ты не будешь оставаться голодной, чтобы доказать, что ты самая сильная.
— Я не доказываю.
— Доказываешь.
— Вы ничего не знаете.
— Верно. Но я вижу.
Мы смотрели друг на друга через маленький стол, на котором лежал жалкий ужин. Нивка сердито дышала, Майра переводила взгляд с неё на меня, Тарен делал вид, что изучает трещину в миске, Риль застыл с хлебом в руке.
— Она маленькая, — наконец сказала Нивка. — Ей надо.
— И тебе надо. Если ты упадёшь, кто будет ругаться со мной завтра?
Майра прыснула.
Нивка бросила на неё оскорблённый взгляд, но кусок хлеба всё-таки забрала обратно. Я отломила от своего немного и положила Майре. Девочка посмотрела на меня серьёзно.
— Ты тоже упадёшь.
— Постараюсь не сразу.
— Лучше не надо.
— Согласна.
Мы ели в тишине. Не уютной, нет. До уюта этому залу было очень далеко. Рогожи на окнах пропускали холод, камин дымил, в углах лежала пыль, крыша где-то наверху жалобно поскрипывала под снегом. Но это была уже не тишина заброшенного дома. В ней шуршали детские движения, потрескивал огонь, иногда звякала ложка о край миски, хотя в миске ничего не было. Майра села ближе к Рилю и начала тихо напевать себе под нос.
Мелодия была простой. Пять или шесть нот, повторяющихся мягко, словно кто-то когда-то укачивал под неё детей у огня. Слов я почти не разобрала, только обрывки: “крылышко”, “порог”, “свет не гасни”.
Дом слушал.
Я вдруг поняла это так ясно, будто стены наклонились к девочке. Камин горел ровнее, ставни перестали хлопать, даже ветер снаружи будто отступил на несколько шагов. Майра пела всё тише, а дом отвечал ей едва заметным теплом из-под пола.
— Откуда ты знаешь эту песню? — спросила я, когда она замолчала.
Майра пожала плечами.
— Она сама приходит.
— От дома?
— От стен. Иногда от лестницы. Иногда из комнаты с синим потолком.
— Нет никакой комнаты с синим потолком, — быстро сказала Нивка.
Тарен поднял глаза.
— Есть. Только дверь за шкафом закрыта.
— Тарен!
— Что? Она всё равно не найдёт без третьего ключа.
Я медленно положила свой кусок сыра на стол.
— Третьего ключа?
Тарен понял, что сказал лишнее, и тут же замолчал. Нивка выглядела так, будто готова прибить его взглядом к стене. Риль наконец поднял на меня глаза, и в них было предупреждение: не дави.
Я не стала.
— Хорошо, — сказала я. — Сегодня мы не ищем комнату с синим потолком. Сегодня мы закрываем окна, греемся и решаем, где кто спит.
Нивка недоверчиво прищурилась.
— Вы не спросите про ключ?
— Спрошу. Но не сейчас.
— Почему?
— Потому что сейчас вы мне всё равно не ответите правду. А если начну вытягивать, вы снова уйдёте под лестницу. Мне не хочется искать вас по всему дому в темноте.
Оши тихо сказал из-за лавки:
— Там не только под лестницей.
Нивка закрыла лицо ладонью.
— Оши…
— Я не сказал где.
— Но почти!
— А она не спросила.
Я сделала вид, что рассматриваю камин.
— Совершенно верно. Я не спросила.
Снова этот маленький сдвиг в воздухе. Не доверие, но удивление. Дети привыкли, что взрослый, услышав щель в секрете, тут же лезет в неё обеими руками. Я не лезла. Не потому что не хотела знать. Хотела. Очень. Но знание, вырванное страхом, потом приходилось оплачивать молчанием.
Мы устроили спальные места из того, что было. Старый ковёр после окна уже не годился, но в кладовой нашлись рогожи и ещё два серых одеяла. Одно Нивка сразу отдала Майре и Оши. Второе Риль попытался положить у двери, чтобы спать там.
— Нет, — сказала я.
Он застыл.