Страница 15 из 65
— Почему?
— Потому что у двери холоднее всего.
— Я всегда сплю ближе к выходу.
— Чтобы первым услышать, если кто-то войдёт?
Он не ответил.
— Сегодня у двери буду я.
Нивка тут же вмешалась:
— Вы не умеете слушать дом.
— Зато у меня есть ключ, кочерга и отвратительный характер после развода.
Тарен тихо кашлянул. Похоже, это у него означало смех.
Риль нахмурился.
— Если кто-то придёт, вы не успеете.
— Тогда ты разбудишь меня. Ты ведь всё равно не будешь спать крепко.
Он отвёл взгляд. Я попала в точку, и это было грустно. Дети не просто прятались. Они жили в постоянной готовности сорваться с места. У каждого была своя роль: Риль слушал, Нивка защищала, Тарен чинил, Оши предупреждал об огне, Майра помнила то, что дом хотел сохранить. Никто не должен был брать на себя такие обязанности в их возрасте. Но никто, судя по всему, не пришёл раньше и не сказал им этого.
В итоге Риль лёг не у двери, а у стены между залой и прихожей. Нивка устроилась так, чтобы закрывать Майру с одной стороны, а Оши — с другой. Тарен долго не ложился, пока не проверил завязки на окнах, угол лавки, поставленной для Оши, и петлю на двери под лестницу. Потом всё-таки сел на рогожу и начал ковырять гвоздём кусок дерева.
— Что ты делаешь? — спросила я.
— Щеколду.
— Сейчас?
— Утром забудут.
— Кто?
— Все, кто не я.
Я не нашла, что ответить. Он сказал это без жалобы, просто как факт. Ребёнок, который привык быть памятью чужой безопасности.
Я устроилась ближе к двери, подложив под спину свернутый плащ. Тело ныло от усталости. Платье стало грязным, рукава пахли пылью и дымом, волосы давно выбились из причёски. Где-то на запястьях всё ещё виднелись бледные следы от брачных браслетов. Я провела по ним пальцем и вдруг подумала, что за один день потеряла чужой брак, чужое имя и чужую жизнь, но приобрела старый дом, пятерых детей, один серебряный и долг, о котором пока знала только то, что он существует.
В Ледяном зале Каэл сказал: “Ты не понимаешь, что делаешь”.
Возможно, впервые за день я была с ним согласна.
Я действительно не понимала.
Но понимала другое: если утром сюда придут люди, которые уже однажды назвали этих детей лишними, я не смогу сделать вид, что не знала о них. Не смогу закрыть дверь и уйти. Не смогу вернуть ключ тем, кто хотел, чтобы дом замёрз вместе со своими тайнами.
— Леди Илара? — тихо позвал Риль.
Я повернула голову. Он лежал на боку, лицом ко мне, но глаза его оставались открытыми. В полумраке они казались совсем тёмными.
— Да?
— Если вы уйдёте утром, не говорите им, где мы спим.
Нивка не шевельнулась, но я поняла, что она тоже не спит. Тарен перестал ковырять деревяшку. Оши за лавкой затих так резко, что даже его дыхание стало почти неслышным. Майра, кажется, спала, но пальцы её всё ещё сжимали ткань с семью крыльями.
Вот она, настоящая проверка.
Не красивые слова у камина. Не хлеб, поделенный на шестерых. Не обещание никого не отдавать в эту ночь. Риль спрашивал о завтрашнем утре. О том, что будет, когда станет светло, когда страхи снова обретут лица, имена, бумаги и право входить без стука.
— Я не уйду утром, — сказала я.
Он молчал.
— У меня почти нет денег, — продолжила я, потому что лгать детям было бы самым быстрым способом потерять всё, что едва начало складываться. — Я не знаю, чем платить за дрова. Не знаю, как чинить крышу. Не знаю, кто приходил сюда раньше и кто может прийти завтра. Не знаю, что с вашими именами, почему вы здесь и почему так боитесь Морозного. Но я знаю, что этот дом теперь записан за мной. И пока это так, я останусь.
Нивка приподнялась на локте.
— Даже если город скажет, что приют опасный?
— Особенно если город скажет это слишком быстро.
— Даже если Совет пришлёт бумагу?
— Тогда я сначала прочитаю бумагу. Всю. И мелкие строки тоже.
Тарен едва заметно кивнул, будто такой подход показался ему разумным.
— Даже если Морозный придёт? — спросил Риль.
Я вспомнила Каэла в Ледяном зале. Серые глаза, спокойный голос, его раздражённое “не усложняй”, запястья, на которых браслеты оставили следы. Боль прежней Илары снова шевельнулась во мне, но теперь рядом с ней жила не только обида. Теперь там были пятеро детей, старая лестница, остывающий камин и дом, который зажёг огни, когда я сказала, что пришла домой.
— Если он придёт, — медленно произнесла я, — он будет стучать в мою дверь. И говорить со мной, а не через вас.
Риль закрыл глаза.
Не сразу. Сначала он ещё долго слушал дом, ветер, меня. Потом его ресницы дрогнули, и лицо впервые за всё время стало похоже на детское. Уставшее, худое, тревожное, но детское.
Нивка легла обратно, однако отвернулась так, чтобы я не видела её лица. Тарен положил недоделанную щеколду рядом с собой. Оши тихо попросил:
— Не давайте огню шипеть.
— Не дам.
— Если будет шипеть, разбудите меня.
— Хорошо.
Майра во сне вдруг напела два слова из своей песни:
— Свет… не гасни…
И камин, который уже почти угасал, вспыхнул ровнее, мягче, теплее.
Я не спала долго. Сидела у двери, прислушивалась к ветру и смотрела, как в доме, который все считали пустым, дышат пятеро детей. Иногда мне казалось, что стены тоже смотрят. Не глазами, конечно, а памятью. Проверяют, останусь ли я, когда станет страшно не словами, а делами.
Ближе к рассвету метель стихла.
Сначала я не поняла, почему проснулась резче. Огонь в камине опустился до красных углей, дети спали, дом стоял тихо. Слишком тихо после ночи, полной скрипов и шорохов.
Потом снаружи раздался звук.
Не ветер.
Не ставня.
Колокольчик над крыльцом.
Один слабый удар. Второй. Третий.
Риль сел мгновенно, без сонной растерянности. Нивка подхватила Майру и прижала к себе. Тарен схватил недоделанную щеколду, как оружие. Оши закрыл уши ладонями.
Я поднялась, взяла ключ и кочергу и подошла к двери.
Через щель между досками окна я увидела на крыльце не человека. Только свежий след на снегу и тёмную дощечку, прибитую к двери снаружи.
На ней крупными неровными буквами было выжжено:
“ПРИЮТ ДОЛЖЕН ОСТАТЬСЯ ПУСТЫМ”.
А ниже, гораздо мельче, так что мне пришлось наклониться ближе к щели, кто-то дописал:
“Хозяйка, не ищите детские имена, если хотите дожить до второй ночи”.