Страница 11 из 65
Глава 3. Пятеро под чужой крышей
Семь огней под крышей горели недолго.
Они вспыхнули один за другим — тёплые, янтарные, совсем не похожие на холодное сияние Ледяного зала, — и на несколько мгновений старый приют перестал казаться заброшенным. Свет проступил в щелях между досками, за дверями второго этажа, где я видела вырезанные и изуродованные имена, в узких оконцах под самой крышей. Дом будто вспомнил, что когда-то по вечерам в нём не прятались, а ждали ужина, спорили из-за мест у огня, таскали одеяла по коридорам и шептались после отбоя.
Потом огни погасли.
В зале снова остались только огонь в камине, свеча на нижней ступеньке и мальчик с маленькими драконьими крыльями, который смотрел на меня так, будто я могла одним словом разрушить хрупкое перемирие между нами.
Риль не улыбнулся. Даже после моих слов. Особенно после них.
— Дом не ваш, — сказал он тихо.
Я всё ещё сидела на полу перед узкой дверцей под лестницей, чувствуя холод досок через платье. Свеча дрожала у ступени, рисуя на стене наши неровные тени. У Риля тень получалась странной: маленькое худое тело и за спиной — два острых крыла, одно выше, другое ниже. От этого он казался не сказочным существом, а ребёнком, который слишком долго пытался стать меньше, чем был на самом деле.
— Бумаги Совета говорят иначе, — ответила я.
— Бумаги всегда говорят за взрослых.
— Не всегда за тех, кто прав.
Он нахмурился, но не спорил. Кажется, этот ответ сбил его с привычной дороги. Ребёнок, который жил в тайнике под лестницей, явно знал слишком много о приказах, бумагах и печатях, но слишком мало о взрослых, которые готовы признать: документ может быть несправедливым.
Где-то в глубине тайника снова шевельнулись.
Я не посмотрела туда. Риль предупредил — не смотреть. И если уж я хотела, чтобы мне хоть немного поверили, начинать следовало с самого простого: не делать того, что пугает.
— Там у камина теплее, — сказала я, глядя не в тайник, а на Риля. — Я могу отойти первой. Вы выйдете, когда захотите. Или не выйдете. Но огонь скоро погаснет, если я не найду ещё щепок.
При слове “огонь” из темноты за Рилем раздался короткий, сдавленный звук. Не плач. Скорее испуганный вдох, сразу спрятанный ладонью.
Риль резко обернулся.
— Тихо, Оши.
Значит, там был ещё один ребёнок. И он боялся огня.
Я сделала вид, что не заметила, как внутри всё сжалось. Один ребёнок под лестницей — уже беда. Двое — уже история, в которую кто-то слишком долго не хотел вмешиваться. Но огни под крышей зажглись не два раза. Их было семь. А значит, дом либо показывал свои крылья, либо считал тех, кто прятался внутри, иначе, чем я.
— Огонь останется в камине, — сказала я осторожно. — Я не буду подносить свечу ближе. И никто не обязан подходить к нему, если не хочет.
— Вы не знаете, как он кусается, — прошептал тот, кого Риль назвал Оши.
Голос был тонкий, совсем детский. Из темноты показалась макушка — светлые волосы, спутанные и коротко обрезанные, потом испуганные глаза. Мальчик был младше Риля, может быть, лет пяти. Он выглянул всего на секунду и тут же спрятался обратно, но я успела заметить: крылышки у него были маленькие, почти прозрачные у краёв, как тонкая слюда, и дрожали даже сильнее, чем голос.
— Я действительно не знаю, — призналась я. — Но могу научиться держать его спокойно. Сегодня мне тоже многое пришлось узнавать впервые.
Риль смотрел на меня с подозрением.
— Взрослые не учатся. Они приказывают.
— Тогда, возможно, я плохой взрослый.
Из тайника кто-то тихо фыркнул.
Не Риль и не Оши. Голос был девчачий, короткий, колючий.
— Плохие взрослые тоже так говорят, когда хотят казаться хорошими.
— Нивка, — шепнул Риль предупреждающе.
— Что Нивка? — в ответ так же шёпотом, но с явным вызовом сказала девочка. — Она стоит у нашей двери с ключом. Значит, всё равно уже нашла. Можно не делать вид, будто нас нет.
Я услышала возню, недовольный вздох и лёгкий стук, словно кто-то задел плечом деревянную стенку. Потом из тайника вылезла девочка лет восьми или девяти. Нивка была худой, остроносой, с тёмно-рыжими волосами, которые торчали во все стороны, будто она сама подрезала их ножом или обломком стекла. За спиной у неё раскрывались небольшие крылья цвета потемневшей меди. Одно было обмотано полоской ткани — не аккуратно, но крепко. Девочка двигалась так, словно нарочно занимала больше места, чем ей полагалось: подбородок вверх, плечи разведены, взгляд прямой и злой.
Она встала между мной и дверцей, хотя была ниже меня даже сидящей.
— Если вы пришли за Рилем, сначала попробуйте пройти через меня.
Риль поморщился.
— Нивка.
— Молчи. Ты и так слишком много сказал.
— Ты сама вышла.
— Потому что ты бы поверил первой же взрослой, которая сказала “домой”.
Он отвернулся, сжав губы. Удар попал точно. Я увидела, как напряглась его спина, как больное крыло чуть опустилось ниже. Нивка тоже увидела — и мгновенно пожалела, но гордость не позволила ей взять слова обратно. Она только встала твёрже, будто теперь обязана защищать всех сразу, даже от собственной резкости.
— Я не пришла за Рилем, — сказала я. — И не пришла за тобой.
— А за кем?
— За домом.
— Дом наш.
Вот оно. В её голосе прозвучало то, чего не было даже в словах Совета: право, добытое не бумагой, а страхом, ночами, холодом, тайниками и привычкой просыпаться от каждого чужого шага.
Я не стала спорить.
— Хорошо, — сказала я. — Значит, мы под одной крышей.
Нивка прищурилась.
— Ненадолго.
— Это зависит не только от меня.
— Конечно. Завтра придут те, кто всё решает. Они всегда приходят утром, когда думают, что дети сонные и не успеют спрятаться.
Я запомнила это. Не спросила сразу, кто “они”, потому что лицо девочки стало слишком закрытым. Вопрос сейчас превратился бы в допрос, а мне не нужен был допрос. Мне нужно было, чтобы пятеро испуганных детей пережили эту ночь в тепле, если я смогу добыть тепло.
Пятеро.
Я ещё не видела всех, но теперь уже почти не сомневалась.
Из тайника донёсся мягкий стук дерева о дерево. Потом ещё один. Размеренный, осторожный, будто кто-то не просто выбирался наружу, а по пути что-то поправлял. Нивка оглянулась и недовольно зашипела:
— Тарен, не сейчас.
— Петля болтается, — ответил мальчишеский голос. — Если оставить, дверца утром провиснет. Потом она будет скрипеть.
— Пусть скрипит.
— Тогда нас услышат.
— Нас уже услышали!