Страница 57 из 91
Развивая эту мысль, предположим, что часть своей жизни Конан Дойл ощущал, будто его буквально преследует персонаж, которого он сам создал. Персонажу удалось психологически подмять автора под себя, сделать его жизнь невыносимой, разрушая его изнутри, и при этом он категорически не соглашается сойти со сцены.
Если положение вещей таково, то возможны два объяснения. Первая гипотеза состоит в том, что Конан Дойл стал жертвой собственного воображения и начал вести себя по отношению к сыщику так, словно тот был человеком из реального мира, забыв о границах, которые вроде бы отделяют реальность от вымысла.
Но нельзя полностью исключить и другой вариант. Он предполагает, что мы берем на вооружение теоретические воззрения «интеграционистов» и соглашаемся с идеей о самостоятельности литературных персонажей: они сами распоряжаются своей жизнью, а значит, могут иногда покидать мир, где обитают, чтобы на время перебраться в наш.
Признавать возможность такого обратного перехода — значит согласиться со всеми последствиями того, что обитатели литературного мира наделены не только определенной степенью реальности, но и самостоятельностью. Следовательно, не стоит претендовать на то, чтобы полностью контролировать их действия.
* * *
Если мы соглашаемся, что литературные персонажи наделены самостоятельностью, тогда вся литература и взаимоотношения писателей и читателей с вымышленными созданиями оказываются устроенными, как в легенде о големе.
Голем — персонаж фантастической литературы, существо, в которое его создатель сумел вдохнуть жизнь. В конце концов его творение покинуло его, стало само распоряжаться своей судьбой и совершало неожиданные поступки, решившись даже на преступление
[31]
[См. роман Густава Майринка.]
. Этот образ возникает в разных мифах и в разные эпохи. Вероятно, первое его появление — греческий миф о Пигмалионе.
Бесспорно, есть что-то фантастическое в том, как почитатели Шерлока Холмса, с одной стороны, а Конан Дойл — с другой, относятся к сыщику, словно к живому человеку, которому одни желают воскресения, а другой соответственно смерти. А все дело в том, что в промежуточном мире, где они обитают вместе с созданиями из литературной вселенной, между ними и этими созданиями нет никакой разницы в степени реальности.
Напрашивается вывод, что, осуществив несколько расследований, Шерлок Холмс, подобно голему, перестал подчиняться приказам своего создателя и зажил собственной жизнью в тех промежуточных мирах между текстами и читателями, где реальность и вымысел встречаются и обмениваются свойствами.
Самостоятельность этого персонажа достигает апогея, когда он отказывается дать себя уничтожить. В схватке между Конан Дойлом и Холмсом победителем оказывается сыщик. Писатель вынужден согласиться сперва оживить его — возможно, под давлением самой жертвы, а потом (после «Собаки Баскервилей», где Холмс уже воскрешен) — окончательно отказаться от мысли его убить: наоборот, автору приходится придумывать новые приключения, где Холмс снова будет играть ключевую роль.
* * *
Итак, мнение, что литературные персонажи заперты внутри книг, — опасное заблуждение. Пример Шерлока Холмса и преследование им своего создателя отлично доказывают, что самостоятельность литературных героев позволяет им иногда проникать в «реальный» мир и гармонично пребывать в нашем обществе или даже расстраивать всю нашу жизнь.
Если смотреть под таким углом зрения, именно эти отношения писателя и читателей с литературным персонажем вносят в повесть Конан Дойла фантастическую составляющую, куда более ощутимую, чем ужасная собака, пугающая обитателей Дартмурских болот. Сводить магнетизм этой книги к одному лишь ее тексту было бы неправильно, ведь текст просто оказывается в центре целого множества загадочных явлений, с которыми сталкивается каждый, кто решится приблизиться к этому миру.
Глава IV. Комплекс Холмса
Получается, что следует гораздо серьезнее относиться к отношениям между писателем, читателями и персонажами, которых они ввели в жизнь, чем это обычно делают теоретики-литературоведы. Факты говорят о том, что литературные персонажи, черпая силы из нашего пристрастного к ним отношения, иногда могут совершенно выходить из-под контроля, раскрепощаться и проявлять инициативу, путешествовать между мирами и совершать неожиданные поступки в том из них, где в конце концов поселятся.
* * *
Бурная реакция читателей на гибель Шерлока Холмса, как и глубина конфликта между писателем и созданным им сыщиком, указывают на необходимость ввести какое-то понятие, чтобы отразить те патологические отношения, которые могут завязаться между обитателем реального мира и существом из мира вымысла — в том промежуточном пространстве, которое каждый читатель выстраивает между самим собой и произведением.
Предлагаю называть эмоциональное взаимодействие, приводящее к тому, что некоторые писатели и читатели наделяют реальностью вымышленных персонажей и вступают с ними в любовные или разрушительные отношения, — «комплексом Холмса». Тысячи читателей, почувствовавшие себя в 1893 году так, словно герой их бросил, в разной мере страдали от этого комплекса. Так же как и сам Конан Дойл, неспособный поддерживать мирные отношения со своей креатурой.
Это взаимодействие с литературным персонажем иногда оказывается настолько интенсивным, что может привести к нарушениям не слишком надежной границы между миром реальности и миром вымысла. Комплекс Холмса базируется на том, что человек не в состоянии отличить реальность от вымысла, а результатом оказывается самостоятельность литературных героев: в них вдыхается энергия, благодаря которой они путешествуют между мирами или реализуют свои собственные планы.
Несмотря на то что комплекс Холмса имеет патологическую составляющую и может приводить к разным формам безумия, не следует забывать, что он служит также серьезным подспорьем для создания и понимания литературных произведений. Именно благодаря этому комплексу Конан Дойл, черпая в нем запасы ненависти, которую испытывал к своему сыщику, смог отправить Холмса навстречу множеству необычных опасностей.