Страница 6 из 28
Глава 3. Лаборатория «УЛЕЙ»
«Быстрый-12» приземлился, подняв вихрь из мокрой хвои и грязи. Из грузового отсека, согнувшись под рёвом ещё не заглушённых турбин, вышла она. Елена Карева не соответствовала образу «штабной крысы». Высокая, в практичном чёрном тактическом костюме без знаков различия, с короткой стрижкой, она скорее напоминала оперативника. Только взгляд, острый и аналитический, и следы постоянного умственного напряжения у висков выдавали в ней учёного. За плечами — не портфель, а жёсткий кейс с биометрическим замком.
Я встретил её у КПП. Она пожала мою руку крепко, без лишних слов, сразу к делу.
— Майор Кедр. Мне показали фото артефакта и образцы письма. Где оригинал?
— В усиленном хранилище. Но сначала вам стоит увидеть вторую жертву и… среду.
— Среду? — она подняла бровь.
— Лабораторию «Улей», где он работал. Думаю, именно там кроется контекст, без которого ваш перевод будет просто набором символов.
Громов, узнав, что мы хотим спуститься в «Улей», нахмурился.
— Сектор на карантине после… инцидента с Лазаревым. Только персонал 3-го уровня доступа.
— У меня как раз третий, — сухо сказала Карева, доставая из кармана пластиковую карту с голограммой «ОМЕГА». Громов отступил. Эта карта открывала всё.
Спуск осуществлялся на грузовом лифте за бетонным бункером. Лифт старый, скрипящий, и его движение вглубь земли отдавалось гулом в ушах. Вольская спускалась с нами, её лицо было напряжённым.
— «Улей» — это не просто лаборатория, — предупредила она, когда лифт замедлял ход. — Здесь мы изучаем не столько артефакты, сколько биологические проявления Зоны. Особенно те, что проявляют признаки… системности.
Двери открылись. Перед нами предстал не привычный бетонный туннель, а стерильный, белый коридор с мягким светом панелей на потолке. Воздух пахл озоном и антисептиком, но под этим — сладковатый, органический запах, как в оранжерее. По бокам — витрины из бронестекла. За ними… экспонаты.
Не просто куски плоти мутантов. Замкнутые экосистемы: в одной камере клубилась серебристая плесень, pulsating в унисон, как одно гигантское легкое; в другой — сплетение корней, испускавших слабое голубое свечение; в третьей — колония насекомоподобных существ, двигавшихся с пугающей синхронностью, словно под управлением единого разума.
— «Гештальт-образцы», — пояснила Вольская, заметив наш интерес. — Биологические структуры, демонстрирующие свойства коллективного интеллекта. Мы изучаем их нейронные аналоги, пытаемся понять принципы коммуникации.
Карева остановилась у одной из витрин. Внутри, в питательном растворе, плавало нечто, напоминавшее медузу из тёмных нервных волокон.
— Сетевая структура, — прошептала она. — Это не организм. Это… интерфейс.
Мы прошли в центральный зал — просторное помещение с консолями, мониторами и в центре — огромной цилиндрической камерой из прозрачного поликарбоната. Сейчас она была пуста, но вокруг неё царил хаос: разбросанные бумаги, опрокинутое кресло, на полу — высохшее пятно странного, фиолетового цвета.
— Здесь содержался основной образец, — сказала Вольская, голос её дрогнул. — Биомасса «Гештальт-Альфа». Её извлекли из глубин «Часового болота». Она проявляла слабые сигналы энцефалограммы, похожие на сон. А три дня назад… активность резко возросла. Образец начал излучать сложные модулированные импульсы. Именно тогда пропал «Штиль». А вчера, когда Лазарев дежурил… произошёл скачок.
— Какой скачок? — спросил я.
— Образец… реплицировался. Не делением. Он испустил споры. Нейро-активные. Система вентиляции не справилась с фильтрацией. Часть персонала подверглась воздействию. Лазарев был среди них. После этого образец… дезинтегрировался. Растворился в воздухе.
— То есть, он не сбежал. Он распылился, — уточнил я, и холодная прозрачность этого факта обожгла мозг. — И теперь эта… нейро-спора… витает в вашей вентиляции?
— Нет! — Вольская резко покачала головой. — Мы активировали систему экстренной дезинфекции ультрафиолетом и термообработкой. Споры должны были быть уничтожены. Но эффект… остался. Как будто информация, которую они несли, передалась не через вещество, а через…
— Через поле, — закончила Карева. Она подошла к главному компьютеру, её пальцы забегали по клавиатуре. — Меметический вирус. Идея, передающаяся не на молекулах, а на паттернах. Артефакт-кость — его физический носитель, ключ. А ваша биомасса была… антенной. Передатчиком.
Мониторы ожили, выводя сложные графики — энцефалограммы персонала, снятые во время инцидента. Все они, сначала хаотичные, через несколько секунд после «скачка» начали синхронизироваться. Линии разных мозгов начали повторять друг друга, сливаясь в один устойчивый ритм.
— Боже, — прошептала Вольская, глядя на экран. — Они не просто видели одно и то же. Они *думали* одно и то же.
Внезапно свет в лаборатории мигнул. Погас. На секунду воцарилась кромешная тьма, нарушаемая только аварийной зелёной подсветкой у пола. Потом основные лампы зажглись вновь, но теперь их свет был приглушённым, красноватым.
— Что это? — спросил я, рука инстинктивно легла на пистолет.
Из динамиков раздался механический голос системы оповещения:
— «Внимание. В лаборатории „Улей“ зафиксирован несанкционированный доступ на нулевом уровне. Активирован протокол „ГЕРМЕТИЧНЫЙ ЩИТ“. Все шлюзы заблокированы. Подача внешнего воздуха прекращена. Причина: биологическая угроза уровня „КВАРТА“. Ожидайте дальнейших инструкций.»
— Чёрт! — выругался я. — Громов? Громов, приём!
Мой рация выдавала только треск. Ничего.
— Глушилка, — сказал Гвоздь, который спустился с нами и до этого молча наблюдал. — Или экранирование. Нас отрезали.
— Но почему? — Вольская смотрела на герметично закрывающиеся с шипением двери шлюзов. — Протокол «КВАРТА»… это для угроз, сопоставимых с пандемией. Его может активировать только главный врач или… система, если зафиксирует патоген в воздухе.
Карева не отрывалась от монитора. Она вывела на экран схему вентиляции. Одна из линий, ведущая из главной камеры, мигала красным.
— Дезинфекция не прошла до конца, — сказала она ледяным тоном. — В узле 7-Бета сохранилась микротрещина. Споры могли остаться в спящем состоянии в пылевых фильтрах. И сейчас… что-то их реактивировало.
И тут я это почувствовал. Сначала как лёгкий звон в ушах. Потом — как нарастающее давление в висках. Не боль. Скорее… ожидание. Как перед грозой, когда воздух наэлектризован.