Страница 4 из 28
Глава 2. Вирусная идея
Потери были, но могли быть хуже. Двое убитых на вышке, трое раненых. Один из них — парень с оторванной «кровососом» кистью — кричал так, будто ему вытаскивали душу через рану. Санитары кололи ему промедол, но крик не прекращался. Это был не крик боли. Это был крик того, что видели его глаза в последнюю секунду перед клешнёй. «Чёрное Солнце». Оно теперь горело и в моей голове.
Мы с Громовым стояли в оперативном штабе — комнатушке с потрескавшейся картой сектора и воняющей плесенью.
— Нужна эвакуация раненых, — сказал я, глядя на дрожащие руки. Адреналин сходил, и накатывала знакомая пустота. — И полное затемнение. Кто бы этим ни руководил, он провёл разведку боем. Узнал наши силы, реакцию.
— Затемнение? — Громов хмыкнул. — Вы видели этот туман? Наши прожектора — как спички в пасти левиафана. Эвакуировать можно только вертолётом, а пилоты, пока этот пси-смог не рассеется, не полезут. Мы в осаде, майор.
— Значит, укрепляемся изнутри, — я указал на карту. — Отсеки «Альфа» и «Бета» имеют герметичные шлюзы. Сводим туда весь личный состав, раненых, учёных. Оставляем минимальные посты на внешнем периметре. А вы, майор, покажете мне всё, что знаете о «Штиле» и его связях.
Громов мрачно кивнул. Его цинизм слегка поутих, уступив место холодной ярости. Его люди погибли из-за какой-то непонятной херни, и это он простить не мог.
Мы спустились в жилой блок. В крохотной каюте «Штиля» уже работала Вольская в перчатках. Обшарпанные стены, походная койка, полка с консервами. И стол, заваленный бумагами. Не отчётами, а чертежами. На них была та же безумная геометрия, что и на теле, но в виде схем, уравнений, диаграмм связей.
— Он пытался это зарисовать по памяти, — тихо сказала Вольская, протягивая мне листок. — Смотрите.
На рисунке был изображён тот самый «артефакт» — кость. Но вокруг неё — спирали, стрелки, пометки на… латыни? Нет. Символы напоминали то ли химические формулы, то ли нотную запись.
— Вы понимаете, что это?
— Нейробиологические обозначения, но искажённые, — ответила она. — Вот это, например, похоже на схему синаптических связей. А это — на частотные волны мозговой активности. Но всё смешано. Как если бы кто-то увидел работу мозга и попытался описать её языком квантовой механики.
Я взял один из листков. И тут меня дёрнуло. «Отголосок». Слабый, но отчётливый. Не видение, а… чувство. Тяги. Желание сложить эти бумаги в определённом порядке, провести между символами линии. Голова слегка закружилась.
— Он не просто записывал, — пробормотал я. — Он пытался расшифровать. И это действовало на него. Где его личные вещи?
Вольская указала на рюкзак в углу. Стандартный сталкерский «верблюд». Я вытряхнул содержимое. Аптечка, пачка сухарей, патроны 5.45, шоколад. И блокнот. Кожаный, потёртый. Внутри — не записи, а один-единственный адрес электронной почты в формате S.T.I.K.S. И короткая фраза: «Карева. Крипто-лингвистика. Только ей».
— Кто такая Карева? — спросил я у Громова.
Он пожал плечами:
— Штабная крыса из Центра. Умница, говорят, но с приветом. Работает с мёртвыми языками и аномальными кодами. Зачем она ему?
— Потому что он наткнулся не на артефакт, а на сообщение, — сказал я, уже набирая спутниковый код на своём терминале. — И это сообщение написано на языке, который сводит с ума. Нужен переводчик. Причём срочно.
Связь с Центром была хуже, чем обычно. Помехи скрипели и выли, будто в эфир лезло само болото. Я запросил срочный переводчик-лингвиста, ссылаясь на код «Омега-Черный» — прямой намёк на связь с проектом «Симбиоз». Через полчаса пришёл ответ: «Специалист Е. Карева вылетает на борту „Быстрого-12“. ЭТА 04:00 по местному. Обеспечьте приём».
Оставалось шесть часов. Шесть часов в этой бетонной консервной банке, которую что-то умное и злобное за горло держало. Я приказал вынести тело «Штиля» и все его бумаги в усиленную кладовую, поставив охрану из двух самых трезвых бойцов. Сам отправился обходить периметр с Гвоздём.
Сталкер двигался бесшумно, как тень, его «Вепрь» был на изготовке. Мы шли по внутреннему двору, вдоль стен. Туман клубился, цепляясь за камуфляжную сетку.
— Ты давно здесь? — спросил я тихо.
— Месяц, — бросил он в ответ. — Контракт на поставку образцов мха. Он тут особенный, фосфоресцирует. Для биолабов.
— И сны начались месяц назад?
Гвоздь остановился, обернулся. Его глаза в полумраке блестели, как у хищника.
— Ты что, думаешь, это я? — в его голосе зазвенела сталь.
— Я думаю, что ты что-то знаешь. И не говоришь. «Сны у многих», — это не ответ. Что именно ты видел?
Он помолчал, прислушиваясь к чавканью болота.
— Ладно. Видел… структуру. Как соты. И в каждой ячейке — лицо. Знакомые, незнакомые. Все они смотрят на одну точку. А в этой точке — оно. Тот шарик с щупальцами. И от него идут нити. К каждому. И по нитям течёт не свет, а… понимание. Без слов. Как будто тебе в голову заливают мёд, но мёд этот — чужая мысль.
— Контролировал кто-нибудь?
— Нет. Но после таких снов люди начинали… понимать друг друга с полуслова. Даже те, кто в ссоре были. Как будто все стали частью одного экипажа. Одной банды. Сначала это даже круто было. А потом… — он сглотнул. — Потом «Штиль» пропал. И сны стали… тёмными. В них появился страх. Общий. На всех.
Мы дошли до северных ворот. Внезапно Гвоздь вздрогнул и навёл ствол в туман.
— Слышишь?
Я прислушался. Сквозь привычный гул болота прорезался другой звук. Монотонный, навязчивый. Стук. Металла о металл. Как будто кто-то методично бьёт по трубе.
— Это не по плану, — пробормотал Гвоздь. — Никто на наружке не должен быть.
Я нажал на переговорное устройство:
— Пост «Север», Кедр. У вас всё в порядке?
В ответ — тишина. Потом хрип:
— Майор… тут… не…
И снова стук. Уже быстрее.
— Ёбаный стыд! — выругался Гвоздь, и мы рванули к калитке. Она была приоткрыта. За ней — узкий проход между внешней стеной и забором из колючки. На посту, у пулемётного гнезда, сидел боец. Сидел, обхватив голову руками, и ритмично бился лбом о ствол «Пектины». Лоб был в крови, глаза закатаны, изо рта текла слюна. Рядом валялся его автомат.
— Стрельцов! — крикнул я, подбегая. — Ты чего, дурень?!
Он не реагировал. Стук продолжался. Я схватил его за плечо — тело было одеревеневшим, мышцы напряжены, как тросы. И тогда я увидел его лицо. На губах — блаженная, идиотская улыбка. А в глазах — отражение. То самое «Чёрное Солнце».