Страница 102 из 127
Глава 59
Утро начинается с письма от Краветца. Я жду, что он напишет про то, что можно официально выкупать фабрику, но там другое сообщение:
“Нира Констанс!
Спешу сообщить вам невероятные новости. Канцелярия его светлости герцога Фларена проявила личный интерес к делу о патентах. Был допрошен нотариус, заверявший ваше согласие на передачу прав.
Он признался в том, что ему принесли пустой бланк с вашей подписью, и на него давил господин Левенс. Нотариуса уже арестовали. Делу дан официальный ход, счета семьи Левенс заморожены. К тому же заведено дело о вашем убийстве”.
Хм… Но герцог знает, что я жива. К чему это? Не собирается же он “похоронить” меня? Те, с кем я лично была знакома, в любом случае меня узнают. Не понимаю…
После обеда в тот же день мальчишка-посыльный приносит еще одно письмо. Теперь от управляющего.
“Благодарю вас за характеристику и рекомендации. Я уволился. Но все же надеюсь, что для меня в вашем новом деле найдется местечко, хотя бы самое скромное”.
Я улыбаюсь. Найдется, Элиот, найдется. Только фабрику себе верну, а там и подумаем.
“Франц в ярости, испортил один станок, пока его не скрутили и не выгнали проветриться. Нира Левенс кричит так, что слышно на другом берегу реки. Она обвиняет господина Левенса в мягкотелости и том, что он не умеет выбирать себе любовниц. Он ее — в жадности и глупости.
Лидия не появлялась, но, похоже, перед отъездом вычистила все ваши драгоценности и даже забрала патенты. Хотя они ей теперь вряд ли помогут.
Рабочие бастуют, фабрика стоит уже несколько дней. Вчера приходили приставы из Дасквина и стражи из Красмора”.
— Отольются кошке мышкины слезки, — шепчу я.
Работа спорится, торговля идет, а девочки — просто мои незаменимые помощницы. Как еще одни руки.
Я почти закончила второй заказ для “Королевской Звезды”, и сейчас у меня в голове крутится еще две очень интересные идеи — хочется обсудить наброски с Амандой. Но с ней — только результат! Больше никаких рецептов посторонним.
Бьерн возвращается поздно, впрочем, как и обычно. Последнее время редко бывает иначе. Мы даже почти не успеваем нормально поговорить. Каждый раз я весь день думаю о том, чтобы все же договорить свое признание, а вечером… Вечером для этого не находится повода.
Я уже по привычке наливаю Бьерну чай и сажусь за стол напротив него. Это происходит каждый раз. Каждый раз между нами натягивается нить. Каждый раз воздух дрожит от напряжения. Мы вглядываемся в глаза друг друга, словно ищем в них ответы на свои вопросы, но так и не можем найти.
Наши руки лежат на расстоянии миллиметров, любым касанием мы словно крадем у вселенной крохи счастья чувствовать друг друга. Но между нами толстая стена, которую Бьерн, кажется, делает еще прочнее каждый раз, когда мне удается хоть немного пробить ее.
Его тело, взгляд говорит одно, а он пытается нас обоих убедить в другом. И я уже почти готова сдаться. И сдалась бы, если бы не видела, как это мучает Бьерна.
— Ты… чересчур задумчивый. Нашли что-то важное? — спрашиваю я, двигая свою кружку ближе к себе.
— Что-то… — кивает Бьерн. — А ты не пыталась разговаривать с родителями после… побега?
Я закусываю губу, вспоминая, свой первый и единственный разговор с родителями после свадьбы. Папа, серый, словно из него все краски вымыли, и мама, которая ничего не могла произнести, только плакала.
— Мы поговорили один раз, — отвечаю я. — И я поняла, что они не смирятся с моим выбором. Но… Тогда уже было ничего не вернуть. Франца принимать они не собирались, а я не собиралась бросать мужа.
Я молчу несколько мгновений.
— Да, ты можешь сказать, что это было глупо. Но это было. И никто не скажет, что было бы со мной, выйди я замуж за герцога. Может… Вообще бы уже не было.
Чашка лопается в руке Бьерна, а осколки вонзаются в его ладонь.
Я тут же вскакиваю, кидаясь за чистым полотенцем и водой. Он тоже поднимается, разжимая пальцы и безразлично глядя на глубокие порезы, оставленные лопнувшим фарфором.
Ставлю тазик на стол и хватаю Берна за запястье, подтягивая руку к себе..
— Дай сюда, — командую я, обильно поливая прохладной кипяченой водой на рану.
Тазик наполняется темно-розовой жидкостью, а я убираю из порезов еще несколько осколков — надеюсь, что ничего более мелкого там не застряло — и прижимаю полотенце, чтобы остановить кровотечение.
— Ну и что это было? — гневно спрашиваю я, не давая Бьерну забрать руку.
— Случайность, — мрачно отвечает он.
— Случайность? — переспрашиваю я. — Ну нет. Хватит! Почему ты так ведешь себя?
— Как? — цедит сквозь зубы он.
— То ближе, то дальше. То заботишься, то рычишь, будто я твое проклятие! Не нравится рядом со мной — иди! Я тебя не держу! Оставь мне какую-нибудь другую Тень. Или Мрак. Или кого ты там еще можешь? Варда. И иди уже!
С каждым словом я говорю все громче, пока не срываюсь на крик, а часы не поддакивают мне зычным “бом” в конце.
Бьерн сжимает кулак и выдергивает руку.
— Потому что ты и есть мое проклятие, — медленно, тихо, отчетливо произнося каждое слово, говорит он. — Самое прекрасное и самое опасное. Каждое мгновение рядом с тобой — это риск.
— Риск? — я делаю шаг к нему, задирая подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. — Твоя магия на меня не действует.
— Это случайность, — рявкает он, и в этом рыке прорывается что-то звериное.
— Один раз — случайность. Два — совпадение. Но три… закономерность. Проверим, Бьерн?
— Нет! — он склоняется ко мне так, что я вижу всполохи огня, пляшущие в глубине его зрачков.
— А может, ты просто трус? — бросаю я ему в лицо.
Это запрещенный прием, я знаю. Бьерн кто угодно, но не трус. Но мне нужно пробить эту стену, которую он так старательно возводит.
Пульс грохочет где-то в ушах. Под моими пальцами — мощные удары сердца Бьерна. Взгляд вот-вот сожжет меня заживо, но не гневом, а тем, что его обладатель не готов принять — жаром притяжения.
В одно мгновение я оказываюсь прижата к стене. Я даже не успеваю испугаться — только судорожно вдыхаю воздух, пропитанный его запахом.
— Трус? — шепчет он. — Думаешь, мне легко сдерживаться? Думаешь, я не хочу плюнуть на все запреты, на проклятую безопасность?
— Так не сдерживайся, — выдыхаю я, глядя прямо в его нечеловеческие глаза. — Я не хрустальная ваза, Бьерн. Я не разобьюсь.