Страница 9 из 71
Глава 4. Подача
— Днём туда нельзя, — сказала Лиза тоном, каким предупреждают о минном поле. — Днём корты — это их. Полностью. Туда даже смотреть из «Д» не ходят.
— А я схожу.
— Арина. — Она отложила конспект. — Ты вчера подала заявку. Тебе теперь и так весь турнир смотреть в лицо. Не дразни их раньше времени.
— Я не дразню. Я тренируюсь. — Я закинула чехол на плечо. — Если буду играть только в шесть утра по росе, к турниру разучусь понимать нормальный отскок. Мне нужен дневной корт. Жёсткий, прогретый, как на матче.
— Они тебя сожрут.
— Подавятся, — сказала я и вышла.
Я не храбрилась. Просто я давно усвоила одну вещь, которую люди вроде Лизы усвоить не успевают, потому что слишком рано научились бояться: место становится
чужим
ровно в ту секунду, когда ты соглашаешься в это поверить.
Я не соглашалась. Корты были просто кортами. Резина, мел, сетка. Им было всё равно, кто я.
К сожалению, людям на них — нет.
К полудню вотчина верхушки гудела. Заняты были все шесть кортов: кто-то лениво перекидывался, кто-то загорал на трибунах, кто-то просто
присутствовал
— потому что днём на кортах надо было быть, как вечером надо быть в нужном клубе. Воздух пах кремом для загара, деньгами и скукой.
Моё появление заметили не сразу. А когда заметили — будто кто-то выключил звук.
Девочка из «Д». В простых шортах, без логотипов, с чехлом на плече. На
их
кортах, средь бела дня.
Я прошла к дальнему свободному корту, как будто так и надо, расстегнула чехол и начала разминаться. Спокойно. Методично. Игнорируя десятки взглядов, как игнорируют комаров.
Это продлилось ровно до того момента, пока ко мне не подошла Кристина.
Сегодня она была в теннисном — белоснежном, идеально выглаженном, явно ни разу не знавшем настоящего пота. За её спиной собиралась публика. Она это чувствовала и расцветала.
— Заблудилась? — пропела она, повторив, сама того не зная, первое слово, которое сказал мне Марк. У них тут правда методичка. — Это не та площадка, где раздают бесплатный вай-фай, солнышко. Это корты. Для тех, кто
умеет
.
— Я в курсе, — сказала я, не прекращая разминку. — Поэтому я здесь, а не в библиотеке.
По толпе прошёл шорох. Кристина сузила глаза.
— А давай проверим, — сказала она вдруг, и голос её стал сладким и опасным одновременно. — Раз ты у нас такая
умеющая
. С ракеткой за чужую годовую стипендию. Сыграй. Покажи класс. — Она обернулась к трибунам, играя на публику, и поманила кого-то. — Дамир! Иди сюда. Тут девочка хочет на корт. Помоги ей понять, что это не для всех.
От группы парней отделился один — высокий, смуглый, с той ленивой развязностью в плечах, которая бывает у тех, кто привык, что за них думают деньги. Он оглядел меня сверху вниз, не торопясь, задержавшись там, где джентльмены взгляд не задерживают, и ухмыльнулся.
— Серьёзно? — Он крутанул ракетку в руке. — Я её одной подачей с корта снесу.
— Один сет, — сказала я, выпрямляясь. — Если так уверен.
Толпа загудела громче. Это было то, ради чего они сюда приходили: чужой позор, бесплатно, на свежем воздухе. Девочку из «Д» сейчас публично размажут, и весь кампус будет это пересказывать неделю.
Я знала, что они думают. И, признаюсь, мне это даже нравилось.
Потому что есть одна вещь, которую я люблю больше тишины и больше маленьких побед.
Я люблю, когда меня недооценивают.
Это даёт фору, которую не купишь ни за какие деньги. Пока соперник уверен, что перед ним пустое место, он играет вполсилы, рисуется, экономит. А ты в это время уже разобрала его на винтики и знаешь, какой винтик выкрутить первым.
Я крутанула ракетку в ладони — привычно, как поворачивают ключ в замке знакомой двери. Размяла плечо. Выбрала сторону — против солнца, нарочно, чтобы лишить его и этого оправдания. И кивнула:
— Подавай.
Дамир подавал первым — мощно, красиво, рисуясь на публику. Подача ушла бы навылет любому, кто играет «для общего развития».
Я приняла её в корпус, на полушаге, и вернула по линии так, что он даже не дёрнулся.
Пятнадцать — ноль. В мою пользу.
Тишина на трибунах сменилась другой тишиной. Не презрительной.
Озадаченной.
Я не стала ускоряться. Я вообще никогда не спешу — спешка на корте, как и в жизни, выдаёт того, кто не уверен. Я просто играла. Чисто, точно, без единого лишнего движения, гоняя его по корту короткими, злыми диагоналями, заставляя бегать, ошибаться, злиться.
Он был неплох — для мальчика, которого хвалили чаще, чем поправляли. Подача мощная, форхенд тяжёлый, и когда он попадал, мяч летел так, что трибуны одобрительно гудели.
Но он играл
мышцами и самолюбием
. Каждый его удар кричал: смотрите, какой я. А теннис не любит, когда на нём красуются. Теннис любит тех, кто его
слушает
.
Я слушала. Я видела, что он не любит низкий мяч под левую руку, — и кормила его низкими под левую. Видела, что после сильного удара он замирает на полсекунды, любуясь, — и в эти полсекунды отправляла мяч туда, откуда он только что ушёл. Видела, что он злится, — а злость на корте слепа.
К пятому розыгрышу он уже не играл со мной. Он играл против собственного бешенства, и проигрывал ему вчистую.
А я играла головой. И ещё чем-то, чему нет названия, — тем, что просыпается во мне только здесь, на этих восемнадцати метрах, где не важно, какая у тебя фамилия, сколько стоит твоя сумка и за кого тебя приняли на входе.
На корте врать нельзя. Корт мгновенно показывает, кто ты есть.
И я наконец-то была собой.
Был один розыгрыш — длинный, на полминуты, — когда он вдруг собрался, поймал кураж и принялся гонять
меня
: угол, угол, укороченный, свеча. Хороший теннис, честный. Трибуны привстали. Я достала всё.
Последний мяч — его коронный удар навылет — я приняла в немыслимом выпаде у самой кромки и вернула обводящим вдоль линии, мимо него, в открытый корт.
Он даже не побежал. Просто проводил мяч глазами.
И вот тогда тишина на трибунах окончательно сменилась
другой
тишиной. Не презрительной. Не озадаченной.
Уважительной.
Кто-то — кажется, из его же компании — не выдержал и присвистнул. Кто-то засмеялся, но уже
не
надо мной. Сценарий, на который они пришли, рассыпался у них на глазах, и теперь они смотрели новое кино, к которому не были готовы.
Тридцать — ноль. Сорок — ноль.
На своей подаче я не отдала ему ни очка. Эйс по центру — он даже не шелохнулся. Второй эйс, в угол.