Страница 10 из 71
Гейм. Сет покатился под горку, и остановить его Дамир не мог, как не можешь остановить дождь, размахивая зонтом.
Где-то на середине сета я
почувствовала
его.
Тот самый взгляд. Тяжёлый, тёмный, прилипчивый. Я не обернулась — на корте не оборачиваются, — но я знала, что Марк здесь.
Стоит у ограждения. Смотрит. И смотрит он на меня не так, как смотрел на чехол. Совсем не так.
И — вот же предатель — именно в этот момент моё тело решило, что играть стало почему-то ещё
приятнее
. Что подача пошла мощнее. Что я, кажется, немножко рисуюсь.
Я разозлилась на себя и отыграла последний гейм так зло и чисто, что Дамир под конец просто стоял и смотрел, как мяч ложится в угол в сантиметре от линии.
Шесть — ноль. Сухой сет.
Я подошла к сетке — протянуть руку, как положено. Дамир мою руку проигнорировал, развернулся и ушёл, и в его сгорбленных плечах было столько уязвлённой злобы, что я поняла: вот этого человека я нажила во
враги
навсегда.
Проигрыш он бы ещё пережил. Проигрыш
девочке из «Д»
при всём кампусе — никогда.
Я убрала это в копилку проблем и обернулась к трибунам.
Тишина. Полная, оглушительная тишина людей, которые пришли на казнь, а попали на концерт.
Кристина стояла белая, под цвет своей идеальной формы. Её план развалился у неё на глазах, публично, и хуже всего было то, что развалила его
я
— спокойно, без единого злого слова, одной только игрой.
Унизить меня не вышло. Вышло наоборот. И это она тоже мне никогда не простит.
А у ограждения стоял Марк.
Один. Чуть в стороне от всех. И — единственный из всех — он улыбался. Не насмешливо. Не снисходительно.
А даже
восхищённо.
Он медленно, дважды, хлопнул в ладоши. Тихо. Только мне.
— Так-так, — сказал он, отлепляясь от ограждения и подходя к сетке. Толпа за его спиной делала вид, что расходится, и не расходилась. — Девочка из проката. — Он оглядел меня — уже иначе, чем вчера, без тени снисхождения, с откровенным, жадным интересом игрока, который наконец нашёл достойного противника. — Я тебе должен извинение. Это была не ракетка для понтов.
— Какая неожиданность, — сказала я, вытирая лоб. — Ты умеешь признавать ошибки. Записать дату?
— Только одну за раз. Не зарывайся. — Он оперся локтями на сетку, оказавшись непозволительно близко, и понизил голос так, чтобы слышала только я. — Я смотрел весь сет. И вот что я понял. Ты двигаешься так, будто создана не только для тенниса, но и для секса. И я докажу тебе это. В постели. Между твоими стонами.
Тело снова дёрнулось — предатель, предатель,
предатель
, — и я возненавидела и его, и себя, и эту проклятую сетку между нами, которая вдруг показалась слишком тонкой преградой.
Но голос меня, к счастью, не подвёл. Голос у меня всегда холоднее остального.
— Знаешь, что
я
поняла за этот сет? — спросила я, перекидывая чехол через плечо. — Что ты из тех, кто стоит у ограждения и смотрит, как играют другие. — Я наклонилась к нему через сетку, на расстояние вдоха, и с удовольствием увидела, как у него на секунду сбилось дыхание. —
Хочешь
меня... разгадать — придётся выйти на корт. А там, боюсь, тебе придётся постараться по-настоящему. Ты вообще помнишь, как это?
И ушла, услышав вдогонку:
—
Хочу
, да, и совсем не разгадать.
Спиной я чувствовала его взгляд до самой кромки кортов. И впервые за два дня он меня не раздражал.
Он меня
воспламенял
.
Это, конечно, было самое тревожное открытие за всю неделю. Но об этом я решила подумать завтра.