Страница 7 из 71
Граница между залами была невидимой и абсолютной, как экватор.
Я взяла поднос, села с краю ближнего зала, у стены, спиной к камню — старая привычка, не люблю, когда за спиной открыто, — и наконец-то выдохнула. Поставила чехол к ноге. И ровно в эту секунду на свободный стул напротив, без приглашения, плюхнулся незнакомый парень.
Светлые волосы. Открытое лицо. Улыбка человека, которому за всю жизнь ни разу ни в чём не отказали — и который по этому поводу не зазнался, а искренне, по-детски радуется миру.
— Так. Стоп. — Он смотрел не на меня. Он смотрел на чехол у моей ноги, и в глазах у него зажглось что-то почти религиозное. — Я с того конца зала увидел и не поверил. Можно?
— Нет.
— Я уже почти, — сообщил он, осторожно вытягивая ракетку из расстёгнутого чехла с благоговением сапёра. Поднял, повертел в свете окон, провёл пальцем по ободу. —
Боже
. Это то, что я думаю. Это правда то, что я думаю.
— А ты вообще кто?
— Сейчас. Дай секунду. — Он не отрывался от ракетки. — Таких в мире штук двести. Максимум. Их
не продают
, понимаешь? Их вообще не существует в продаже. Делают под заказ, под конкретную руку, под конкретный хват, годами. Лист ожидания — как на трансплантацию органа. — Он наконец поднял на меня глаза, и в них не было ни капли вчерашнего снобизма с кортов — было чистое, азартное любопытство. — Это не «у меня хорошая ракетка». Это «у меня есть человек, который знает человека». Это очень,
очень
узкий круг. Так чья это рука?
— Моя.
— Это-то я вижу, она вон, у тебя из чехла торчала. — Он ухмыльнулся и наконец положил ракетку обратно — бережно, как чужого младенца. — Я Тим, к слову. И прежде чем ты решишь, что я такой же, как тот, с кем ты вчера сцепилась на кортах… — он сделал театральную паузу, — спешу разочаровать. Я гораздо хуже. Зато обаятельнее. А это, как показывает практика,
меняет всё
.
Я почти улыбнулась. Почти. Сдержалась в последний момент — улыбаться на второй день в новом зверинце стратегически рано.
— Тот, с кем я вчера сцепилась, — это, надо полагать, твой лучший друг.
— О-о-о. — Тим присвистнул и расплылся. — Так это
правда
ты. Слушай. Ты не представляешь, что ты натворила. Марк со мной со вчерашнего дня почти не разговаривает. Сидит, смотрит в одну точку и иногда трогает себя за щёку, будто проверяет, на месте ли она. Я уверен, ему впервые в жизни дали словесную пощёчину, и он до сих пор не разобрался, понравилось ему или нет. — Он наслаждался каждым словом. — Я этого момента лет пять ждал. Можно я тебя обниму?
— Нет.
— Жёстко. Но справедливо. Уважаю. — Он подпёр щёку кулаком и уставился на меня с откровенным восхищением. — Так ты играешь. По-настоящему. С такой ракеткой и таким характером ты или чемпионка, или очень дорогая фантазёрка.
Фантазёрка. Я не успела задумать, как снова услышала этот игривый голос.
— Знаешь, у теннисистов особые руки. Сильные, чувствительные... Я вот сейчас пытаюсь представить, что ещё твоей руке, кроме этой ракетки, хорошо делать. И, должен сказать, фантазия рисует довольно интересные картины.
— Где принимают заявки на турнир? — спросила я, отправляя и шутку, и восхищение в ту же корзину, что и всё остальное.
Тим замер. А потом по его лицу медленно, очень медленно расплылась такая улыбка, что мне стало слегка не по себе — слишком много в ней было предвкушения. Так улыбается человек, которому только что вручили билет на представление, о котором он мечтал всю жизнь.
— Подаёшь в спортивной части, второй этаж. — Он подался вперёд. — Ты ведь не из вежливости спрашиваешь, да? Ты собираешься заявиться. В
наш
турнир.
— Возможно.
— О-о-о, божечки. — Он откинулся на стуле, прижав ладонь к груди жестом смертельно раненного. — Кажется, я в тебя немножко влюбился. Чисто эстетически, не пугайся. — Он подхватил со стола яблоко с моего подноса, не спрашивая, и отсалютовал им. — Это будет лучший сезон за всю историю «Аксиомы». И я хочу сидеть в первом ряду. С попкорном. Нет, с двумя.
Он ушёл, насвистывая, и звук удалялся между столиками ещё долго.
А я заметила, что из дальнего зала, из-за белых скатертей, за нашим разговором следили. Несколько пар глаз. И одни из них — тяжёлые, тёмные — принадлежали человеку, который не притронулся к своему обеду.
Я не доставила ему удовольствия встретиться взглядом.
Подавать заявку я пошла сразу — куй железо, пока местная бюрократия не передумала. Спортивная часть пряталась на втором этаже того же корпуса, в конце длинного, гулкого, совершенно пустого коридора.
Пустого — это я зря обрадовалась.
Я успела пройти половину, когда сбоку, от ниши с пожарным щитом, отделилась тень и шагнула мне навстречу так, чтобы я либо остановилась, либо врезалась.
Я остановилась.
— А вот и наша теннисистка из проката, — протянул Марк.
Он стоял слишком близко. Намеренно близко — на том расстоянии, которое нормальные люди держат только с теми, кого хорошо знают, а такие, как он, нарушают просто потому, что могут. Я шагнула назад — он шагнул вперёд. Ещё. Спина упёрлась в стену.
Классический манёвр. Видимо, безотказный — на всех, кто был до меня.
— У тебя своеобразное представление о личном пространстве, — сказала я.
— А у тебя — о том, как разговаривают с такими, как я. — Он упёрся ладонью в стену у моего плеча, наклонился. От него пахло кортом, чем-то цитрусовым и наглостью. — Весь день думаю про вчерашнее. Не люблю незакрытые вопросы. Девочка ниоткуда, в шмотках без логотипов, живёт в «Д» — а таскает ракетку, за которую любой из моих знакомых удавился бы. И язык как бритва. — Он склонил голову, разглядывая меня вблизи, медленно, оценивающе. — Ты не сходишься, понимаешь? Не бьёшься. А я не люблю, когда не бьётся.
— Это твоя проблема, не моя.
— Есть способы разгадать любую загадку. Но я предпочитаю те, что заставят тебя стонать, а не говорить, — произнес он хрипло, прижимаясь ближе и вдыхая аромат моих волос.
И вот тут случилось то, чего я себе не простила.
Тело меня предало.
Не сильно — на долю секунды. Но я
почувствовала
его — жар, близость, низкий голос у самого уха, — и где-то внутри, помимо всякой воли, всякого разума, всякого здравого смысла, что-то дрогнуло и отозвалось.
Предатель. Целиком, с потрохами,
предатель
.
Я разозлилась — на него, но в первую очередь на себя — и эта злость, к счастью, оказалась холоднее всего остального.