Страница 6 из 71
Глава 3. Расписание
Утро в «Аксиоме» начиналось с колокола.
Настоящего
, медного, на той самой башенке с куполом — видимо, кто-то из основателей решил, что элита должна просыпаться красиво. Я проснулась раньше колокола, как всегда, и к тому моменту, когда он разнёс над кампусом свой бронзовый звон, уже успела сходить на корты.
Их в шесть утра не охранял никто. Трава была мокрой, воздух — холодным и чистым, и целый час они принадлежали только мне. Я подавала по пустому корту, пока плечо не вспомнило то, ради чего я вообще сюда приехала, и впервые за сутки почувствовала себя на своём месте.
Ракетку я с собой и оставила — возвращаться в «Д» было некогда. О чём пожалела ровно через четыре часа. Но об этом позже.
— Ты вставала в пять? — Лиза смотрела на меня поверх очков с ужасом, будто я призналась в людоедстве. —
Добровольно
?
— Корты свободны только до колокола.
— Корты, — пробормотала она, натягивая свитер. — Ты странная, Арина. Хорошая, но странная.
Я сочла это комплиментом.
Первой парой стоял единственный курс во всём расписании, общий для всех потоков «Аксиомы», — фирменный спецкурс с громким названием вроде «Репутация и влияние», на который записывались с первого курса по выпускной.
Не ради знаний, разумеется. Ради того, что в этом зале в одно время оказывались
нужные люди
, — и ради преподавателя, чьё расположение, по слухам, стоило дороже любого диплома. Поэтому здесь, и только здесь, первокурсники делили воздух с теми, кто вот-вот выпустится.
Запоминать имело смысл не программу, а кое-что другое: расстановку сил в аудитории. Социальную географию. Её я считала за тридцать секунд.
Верхние ряды — амфитеатром, как ложи в театре, — занимала верхушка. Те, кто приходил последними и громче всех. Девушки с укладками, парни с часами, общий гул небрежной уверенности людей, для которых университет — формальность между наследством и наследством.
Нижние ряды, у самой доски, под носом у преподавателя, — все остальные. «Д» и им подобные. Те, кто пришёл
учиться
, а не присутствовать.
Я села в среднем ряду. Ни там, ни там. На нейтральной территории, которой у меня, по местным понятиям, быть не могло.
Преподавательницей оказалась знакомая фигура. Маргарита Аркадьевна — та самая, что вчера выдавала мне ключ от «Д» с таким лицом, будто вручала приговор. Сегодня она была в строгом костюме, при кафедре, и власти в ней прибавилось ровно настолько, насколько может прибавиться в человеке, дорвавшемся до микрофона.
Она прошлась взглядом по аудитории — и взгляд этот менялся в зависимости от ряда, как термометр.
На верхних рядах он теплел до приторности.
— Доброе утро. Рада видеть, — пропела она, и на верхушку, опаздывающую, шумную, не сдавшую половину работ, пролился весь нерастраченный запас её обаяния.
На мне взгляд застыл и похолодел на пару градусов.
— А. Наша
опоздавшая
. — Она нашла меня в списке, будто специально искала. — Месяц прогулять, а потом сесть посередине, как будто так и надо. Любопытная стратегия. Надеюсь, материал за пропущенное наверстаете
сами
. Помогать опоздавшим у меня нет ни времени, ни, признаюсь, желания.
По верхним рядам прошёл смешок — короткий, сытый, тот самый, которым стая отмечает, что добычу указали.
Я могла бы объяснить про документы. Могла бы. Но объяснять Маргарите Аркадьевне было так же осмысленно, как извиняться перед погодой.
— Наверстаю, — сказала я ровно. — Я быстро учусь.
— Это мы ещё
увидим
.
Она уже отвернулась к доске — и в этот момент дверь аудитории распахнулась без стука.
Вошёл Марк.
На двадцать минут позже начала, с видом человека, который не опаздывает, а
прибывает
. За ним — пара спутников, и в воздухе сразу повисло то особое электричество, которое создают вокруг себя люди, привыкшие, что их появление меняет химию помещения.
Я приготовилась услышать, как обрушится на него тот же ледяной выговор. Месяц прогула против двадцати минут — посмотрим на справедливость.
— Марк! — просияла Маргарита Аркадьевна. — Проходи, проходи, мы только начали. Как ты? Папа в добром здравии?
— В добром, — обронил он, не утруждаясь благодарностью, и направился к верхним рядам.
И вот тут он меня увидел.
Я поняла это по тому, как он
сбился
— на полшага, почти незаметно. Скользнул взглядом, узнал, остановился. Уголок рта дёрнулся вверх.
— О, — сказал он негромко, но в притихшей аудитории это услышали все. — А ты, оказывается, не привидение. Я почти расстроился.
— А ты, оказывается, умеешь говорить не только про мячи, — отозвалась я, не оборачиваясь. — Прогресс.
Кто-то на нижних рядах фыркнул. Маргарита Аркадьевна нахмурилась — но, что характерно, на
меня
.
— Тише там, посередине, — бросила она. — Мы не на корте.
Мы не на корте.
Как будто это я ворвалась на двадцать минут позже. Я почувствовала, как несправедливость привычно скручивается где-то под рёбрами — и так же привычно её отпустила. Обижаться на здешний воздух было пустой тратой кислорода.
Марк сел сзади. Прямо за мной — хотя свободных мест на его, верхнем, ярусе хватало. Я чувствовала его взгляд весь остаток пары, на затылке, между лопаток, —
липкий
, упрямый, как муха, которую невозможно согнать.
И, к глубочайшему моему отвращению, отвлекал он меня сильнее, чем сама Маргарита Аркадьевна со всем её ядом.
Это надо было прекращать.
Колокол прозвонил снова — пары здесь делили не звонком, а тем же медным звоном, на всё про всё, — и аудитория хлынула к выходу.
Я нарочно собралась медленно, пропуская толпу. Когда обернулась, Марка уже не было. И на том спасибо.
К полудню я успела возненавидеть здешнюю систему
расписания
: лекции, разбросанные по корпусам так, словно их размещал человек, которому платили за пройденные студентами километры.
К обеду я была голодна, зла и, главное, всё ещё таскала с собой эту проклятую ракетку, на которую теперь оборачивались.
Столовая «Аксиомы» оказалась размером с небольшой собор и устроена была по тому же принципу, что и аудитория, только честнее, без притворства.
Дальний зал, у панорамных окон с видом на корты, — верхушка. Островки белых скатертей (в
студенческой
столовой, серьёзно), приглушённый смех, официанты — да, настоящие официанты.
Ближний зал, у раздачи, попроще — все остальные.