Страница 50 из 71
Глава 24. Ближе некуда
Марк
Я никогда не понимал людей, которые говорили, что секс может быть чем-то большим, чем секс.
Для меня это всегда была механика. Приятная, спору нет, но понятная: тела, техника, результат.
Я был хорош в этом — как был хорош в теннисе, в переговорах, во всём, что можно освоить и контролировать.
Женщины уходили довольными. Я уходил довольным собой. Сделка закрыта, все в плюсе.
А потом появилась
она
. И всё, что я знал, можно было выбросить.
Потому что с Ариной даже это перестало быть механикой.
Она сделала это сама. Не дождалась моих движений. Просто оттолкнула меня на спину, ловко поднялась и, взяв мой член в руку, направила его к себе.
В себя.
Медленно опустилась, и я хрипло застонал, потому что с этой позиции она чувствовалась по-другому. Глубже. Горячее. Я потерял нить реальности в тот самый миг, когда она полностью поглотила меня.
Она начала двигаться. Не быстро. Медленно, выверенно, выкатывая бёдра, и я просто лежал и смотрел на неё, не в силах пошевелиться.
Она владела ситуацией. Владела
мной
.
И это было самое возбуждающее, что я когда-либо видел. Мои руки нашли её грудь, я зажал её твёрдые соски между пальцев, терзая их, и она застонала, закинув голову назад.
Этот звук сводил меня с ума.
Она выгнулась, как натянутая тетива, и её движения стали глубже, увереннее.
Я чувствовал, как она подстраивается под меня, как каждый толчок бьёт точно в ту точку, от которой всё внутри меня сжимается. Я еле сдерживался, чтобы не перевернуть её и не ввергнуть в безумие, но она не давала мне этого, подчиняя себе мой ритм.
— Так тебе нравится? — спросила она, и в её голосе была власть. — Когда я тебя трахаю?
Я не мог ответить.
Я уже не мог держаться, её пошлые фразы действовали на меня так же, как и мои на неё.
Я лишь сдавленно рыкнул, и она усмехнулась, ускоряя темп.
Она
наслаждалась
.
Я схватился за её бёдра, пытаясь хоть как-то повлиять на ритм, но она отстранила мои руки, прижав их к кровати.
— Не двигайся, — приказала она. — Просто принимай.
И я принял. Я принимал каждый её толчок, каждый её стон, каждое её движение.
Я чувствовал, как она мокреет, как её тело напрягается, и я знал, что она близка.
Мой большой палец нашёл её клитор, и я начал массировать его, круговыми движениями, чувствуя, как она отзывается, как её движения становятся более резкими, судорожными.
Она снова выгнулась, и я понял, что она на грани. Я еле сдерживался, но мне нужно было увидеть её. Нужно было, чтобы она кончила сейчас, здесь, надо мной.
— Давай, Арина, — прохрипел я, и это был уже не приказ, а мольба. — Покажи мне, как ты кончаешь.
И она послушалась. Она затряслась надо мной, сжимаясь вокруг меня так сильно, что у меня потемнело в глазах, и я кончал вместе с ней, громко ругаясь, отдавая ей всё до последней капли.
Потом она лежала, закинув на меня ногу, и что-то чертила пальцем на моей груди — кажется, траекторию какого-то одного ей ведомого удара, она всегда так делала, когда думала о корте. И я смотрел в потолок и понимал страшную вещь.
Я попал.
Не в смысле «увлёкся» или «хочу». Это я проходил сто раз и знал, как оно проходит.
А вот так — когда лежишь, тупо пялишься в потолок и думаешь, что вот теперь, если её не станет в твоей жизни, жизнь как-то не очень понятно, зачем нужна, — вот так я
не попадал никогда
.
И вот это было по-настоящему страшно. Потому что одно дело — рисковать собой. И совсем другое — когда твоё благополучие вдруг оказывается завязано на другого человека, которого ты не контролируешь и контролировать, как выяснилось, не хочешь.
— Ты опять думаешь, — не открывая глаз, сказала она. — Я слышу. У тебя думается громко.
— Я думаю, что ты воруешь одеяло.
— Это называется «справедливое перераспределение одеяла».
— Ты как Тим с булочками.
— Не смей меня с ним сравнивать. — Она приоткрыла один глаз. — Я ворую
изящнее
.
Я засмеялся. С ней я смеялся чаще, чем за всю предыдущую жизнь.
С Тимом я поговорил на следующий день.
Это вышло почти случайно. Мы гоняли мяч на дальнем корте — просто так, без турнирной злости, как в старые времена, — и в какой-то момент он, отбив мой удар, сказал, не глядя на меня:
— Ты в курсе, что у тебя лицо изменилось?
— В каком смысле?
— В прямом. Раньше у тебя было лицо человека, которому всё должны. А теперь — человека, который сам кому-то должен. И, кажется, не против. — Он поймал мяч, повертел в руках. — Это, знаешь, тебе идёт. Раньше с тобой было невозможно находиться рядом дольше часа без желания дать в челюсть. А сейчас почти терпимо.
Вот это и есть Тим. Под тоннами трёпа, булочек и пошлых шуточек у него прятался человек, который видел больше всех. Просто предпочитал, чтобы об этом не знали.
— Тим, — сказал я. — Мне нужна
помощь
.
Он сразу перестал валять дурака. Подошёл, сел рядом на скамейку. И посмотрел на меня тем редким взглядом, который доставал, кажется, раз в год, — серьёзным, цепким, совсем не балбесским.
— Рассказывай.
И я рассказал. Не всё — не про брата Арины, это была её тайна, не моя. Но про отца. Про то, что он задумал. Про то, что он не остановится и что у меня есть время до финала.
Тим слушал молча. А когда я закончил, тихо присвистнул.
— То есть твой папенька решил скушать её семью. А ты решил ему помешать. — Он покачал головой. — Марк, ты понимаешь, что это значит? Он же тебя… вычеркнет. Лишит всего. Ты с пелёнок к этому наследству пристёгнут.
— Понимаю.
— И всё равно?
— И всё равно.
Тим долго смотрел на меня. А потом усмехнулся — но не насмешливо, а как-то почти гордо.
— Ну наконец-то, я уж думал, ты так и сдохнешь папиной
марионеткой
. — Он хлопнул меня по плечу. — Ладно. Что нужно? У меня, если ты забыл, полкампуса в должниках и связи в местах, о которых тебе лучше не знать. Балбес-то я балбес, но
полезный
балбес.
И мы начали думать.
План вырисовывался паршивый, рискованный и почти безнадёжный — но это был план. Отговорить отца нельзя, я знал это твёрдо. Значит, надо
переиграть
. Перехитрить акулу в её собственной воде.
Первое: семья Арины должна узнать о готовящемся ударе — заранее, чтобы успеть прикрыться, увести уязвимое, выстроить оборону. Предупреждённый — уже не беззащитный. А я знал план отца изнутри: что он ищет, куда метит, когда ударит.