Страница 51 из 71
Второе: отец рассчитывал на меня. На то, что я — его ключик, его дверь к Арине и через неё к семье. Этой двери надо было захлопнуться. Публично и необратимо, чтобы он не мог на меня давить.
Третье, самое опасное: акулы вроде моего отца держатся на репутации и на том, что их методы не выходят на свет. Значит, нужен
рычаг
. Что-то, что я смогу держать наготове и сказать: тронешь их — и все твои красивые схемы окажутся на первых полосах. Для этого надо было копать под собственного отца. Собирать на него то, что он десятилетиями прятал.
Сын, копающий компромат на отца. Звучит как дно. А по мне — так это было единственное, на чём я за всю жизнь чувствовал себя человеком, а не его продолжением.
— Это будет грязно, — предупредил Тим. — И если он узнает раньше времени — раздавит.
— Знаю.
— И Арине ты, конечно, не скажешь.
— Не скажу. — Я потёр лицо. — Она думает, что всё наконец налаживается. Если я приду и скажу «слушай, мой отец охотится на твою семью», — я разрушу то немногое, что мы только-только склеили. Она снова закроется. А мне нужно, чтобы она спокойно дошла до финала. Это её корт, её победа. Я не отниму у неё ещё и это.
Тим помолчал.
— Ты её
любишь
, — сказал он. Не вопрос. Констатация.
Я не ответил. Но и не возразил.
Это слово я себе пока не разрешал. Слишком большое, слишком окончательное. Но молчание, видимо, было красноречивее любого ответа, потому что Тим только хмыкнул и больше не приставал.
А вечером я узнал, что у неё через несколько дней день рождения.
Узнал случайно — Лиза проболталась, а потом замахала руками, мол, Арина не любит шумихи, не вздумай.
Конечно, не любит. Человек, привыкший, что вокруг его дат крутятся чужие интересы, не любит, когда о них вспоминают.
Тем интереснее.
Я не собирался устраивать шумиху. Я вообще плохо умел нежность — меня этому, как и многому человеческому, не учили.
Но мне хотелось сделать для неё что-то — не громкое, не дорогое (деньгами её не удивишь, у неё их больше, чем у меня), а такое, чтобы она поняла: я вижу её.
Настоящую
. Не фамилию, не легенду, не трофей.
Я ещё не знал, что именно. Но у меня было несколько дней, чтобы придумать.
В тот же вечер я застал её у окна в коридоре — она только что говорила по телефону и не сразу заметила меня. И лицо у неё было такое, какого я раньше не видел: мягкое, открытое, без единой иголки. Домашнее.
— С кем говорила? — спросил я.
—
С братом.
— Она улыбнулась — и в этой улыбке было столько любви, что у меня защемило в груди. — Он редко может. Но сегодня был хороший день. Он даже шутил. — Она помолчала. — Знаешь, ради таких его дней я готова
на что угодно
. Серьёзно. На что угодно.
И вот тогда я окончательно понял, что отступать
нельзя
.
Потому что я только что увидел, что именно мой отец собирается растоптать. Не «активы». Не «семью без защиты». А вот это её лицо. Эту любовь. Этого хрупкого человека на том конце провода, ради хороших дней которого она готова на что угодно.
Через мой труп.
Я улыбнулся ей, обнял, уткнулся носом в макушку — и поверх её головы, глядя в тёмное окно, дал себе очень тихую и очень твёрдую клятву.
Я не дам ему этого сделать.
Чего бы мне это ни стоило. Даже если в конце я останусь без фамилии, без денег, без всего, что считал собой.
Она — стоит того, чтобы перестать быть
сыном своего отца
.