Двойная ошибка

Глава 23. Запасливая

До финала оставалась неделя, и эта неделя оказалась на удивление…

нормальной

.

Я почти забыла, как это бывает.

Обычные дни. Лекции, тренировки, столовая, перепалки с Тимом, человечки Лизы на полях конспектов, Марк на расстоянии вытянутой руки — расстоянии, которое я, надо признать, всё чаще сама сокращала до неприличного. Кампус, наигравшись в лебезение, понемногу остыл и оставил меня в покое — ну, почти.

Кристина, конечно, не сдавалась. Но её пакости измельчали до полного абсурда. Она будто по инерции продолжала мелко вредить, уже не очень понимая, зачем.

То мою тренировку «случайно» переставят, то в расписании напутают, то кто-то из остатков её свиты отпустит вслед шпильку. Я отбивала это, не глядя, как отбивают комаров.

После настоящих ударов — предательства, сломанной ракетки, лицемерия — Кристинина возня казалась почти

трогательной

. Как будто старая знакомая болезнь, неприятная, но привычная.

— Она неисправима, — сказала Лиза, глядя, как я в третий раз за неделю восстанавливаюсь в списке на корт. — Это уже даже не злость. Это диагноз.

— Это

привычка

, — поправила я. — Человек привык быть королевой. А королевство утекло сквозь пальцы. Вот она и машет скипетром по инерции, хотя махать уже

нечем

.

Лиза хихикнула — но как-то вполсилы.

Она всё ещё была не до конца своей: то задумается, то проверит телефон с таким лицом, будто там притаилась змея, то вздрогнет от резкого звука.

Я несколько раз пыталась подступиться — она отшучивалась, переводила тему, и я, каюсь, опять откладывала этот разговор.

Финал. Подготовка. Вечно это «потом».

А потом пришла посылка.

Её принесли прямо на тренировку — курьер из тех, что не звонят в дверь общаги, а доставляют лично в руки, под подпись, в неприметном, но безошибочно дорогом футляре. Сан Саныч расписался, хмыкнул, протянул мне.

Я открыла — и у меня

перехватило дыхание

.

Там лежала

она

. Моя ракетка.

Не «как та» — а

ровно такая же:

выполненная по тем же лекалам, под мою руку, тем же мастером, что делал первую, когда мне было двенадцать. Сестра-близнец погибшей.

Из запаса, который такие, как моя семья, заказывают сразу — потому что вещь, сделанную под тебя, нельзя купить в магазине, её можно только ждать месяцами или иметь про запас.

Я взяла её — и мир

встал на место

.

Знаете, как это?

Как надеть свою одежду после чужой. Как заговорить на родном языке после месяца за границей.

Рукоятка легла в ладонь так, будто никуда и не девалась. Баланс — мой. Вес — мой. Каждый грамм на своём, единственно правильном месте.

Я сделала пробный замах в пустоту — и чужая ракетка Сан Саныча, верно служившая мне в полуфинале, мгновенно отправилась в разряд «спасибо, ты была хорошим солдатом, но иди отдыхай».

— Ну наконец-то, — выдохнула я, не сдержав глупой, счастливой улыбки. —

Здравствуй, родная.

И тут я заметила, что вокруг стало очень

тихо

.

Я подняла глаза. Полкорта смотрело на меня. Точнее — на ракетку.

Потому что эти люди, в отличие от меня, выросли в мире, где такие вещи опознают с одного взгляда. Где знают, что это за мастер, сколько в мире таких ракеток (около двухсот, если что), что их не продают, а только делают — годами, под конкретную руку, по личной договорённости, за суммы, которые неприлично называть вслух.

Это был не спортивный инвентарь. Это был

артефакт

. Маркер принадлежности к миру, в который большинство присутствующих мечтали хотя бы заглянуть.

— Это то, что я думаю? — благоговейно произнёс кто-то.

— Не может быть, — отозвался другой.

— У неё их что,

несколько

?! — пискнул третий, и в этом писке было столько неподдельного ужаса перед бездной чужого достатка, что я едва не рассмеялась.

Вот это, кажется, и добило их окончательно. Не сама фамилия — фамилию можно списать на слух, на преувеличение, на «мало ли».

А вот это, материальное, лежащее у меня в руке: иметь одну такую ракетку — уже за гранью воображения.

А иметь запасную, на случай если первую вдруг… раскрошат в щепки… — это был уже какой-то другой уровень бытия. Недостижимый. Сказочный.

Тим подлетел первым — глаза горят, руки тянутся, но не касаются, как к музейному экспонату.

— Можно? — выдохнул он с придыханием. — Нет, я понимаю, что нельзя. Но можно? Я её даже потрогаю аккуратно. Одним пальцем. Я помоюсь сначала.

— Тим.

— Ты не понимаешь, — он смотрел на ракетку, как другие смотрят на святыни. — Это же легенда. Я уже тебе это говорил, но потом, помимо связей для её изготовления, узнал ещё цену... Так вот, мне проще купить остров. — Он перевёл на меня потрясённый взгляд. — Крошка. У тебя в чехле лежит

остров

. Запасной остров. Ты ходишь по кампусу с запасным островом и молчишь.

— Я скромная, — сказала я.

— Ты ненормальная! Это надо в сейф, под охрану, а ты ей по мячикам лупить

собралась

!

— Для мячиков и делали.

И вот тут — на самом пике этого всеобщего благоговейного помешательства — я поймала ещё одно лицо.

Кристина.

Она стояла поодаль, в своей обычной свите из двух притихших девиц, и смотрела на ракетку в моих руках. И лицо у неё было… незабываемое.

Оно перекашивалось. Медленно, против её воли, несмотря на все годы выучки держать маску. Сначала — недоумение. Потом — узнавание. Потом — догадка. И наконец — чистый, неприкрытый, выворачивающий ужас человека, который только что понял, что совершил абсолютно бессмысленную подлость.

Потому что в этом её лице читалось всё. Открытым текстом, без перевода.

Это она.

Это она раскрошила мою первую ракетку — ту самую, методично, со вкусом, в щепки.

Она была так горда собой. Она думала, что лишила меня чего-то невосполнимого, единственного, незаменимого. Что нанесла удар, от которого я не оправлюсь, — по самому больному, по последней ниточке к прошлому.

А у меня, оказывается, лежала запасная.

Вся её подлость — вся эта вскрытая раздевалка, изрезанные струны, переломленный обод — обнулилась

одним курьерским футляром

. Превратилась в пшик. В жалкий, бессмысленный жест, который не достиг вообще ничего, кроме того, что выдал её

с потрохами

— вот прямо сейчас, этим перекошенным лицом, на глазах у всех.

Наши взгляды встретились.