Страница 47 из 71
Я закрыла глаза на одну секунду. Убрала ракетку — чужую, неудобную, неважную. Убрала трибуны, фамилию, Кристину, Лизину тревогу, даже его. Осталось то, что осталось бы, отбери у меня вообще всё.
Игра. Восемнадцать метров. Мяч.
Когда я открыла глаза, ракетка перестала быть
чужой
. Она стала просто продолжением руки — а рука знала, что делать, и без всякого именного баланса. Двадцать лет знала.
Второй сет я не отдала Рите почти ничего. Я гоняла её по всему корту, я читала её тяжёлую подачу за долю секунды, я играла зло, чисто и радостно — той самой радостью, которую у меня пытались отнять все эти недели и не смогли. Шесть-два.
Третий сет был формальностью. Рита билась честно, до последнего мяча, и, пожимая мне руку у сетки, сказала просто: «Сильно. Удачи в финале».
Без яда. Без лести. Просто от одного спортсмена другому. Я давно не слышала ничего приятнее.
Финал.
Я вышла в
финал
«Аксиомы» — с чужой ракеткой, без имени на трибунах, которое работало бы на меня, без свиты, без поддержки сильных мира сего. На одном характере.
Трибуны встали. И — странное дело — в этом реве впервые не было ни презрения, ни подобострастия. Был просто восторг. Люди, как ни крути, любят, когда выигрывает тот, кто всё сделал
сам
.
Тим орал так, что перекрывал трибуну.
Сан Саныч сдержанно кивнул — что для него было равносильно бурным овациям.
Марк не кричал. Он стоял и улыбался — той самой настоящей, мальчишеской улыбкой, которую прятал ото всех. И эта улыбка была
лучше любого рёва
.
А Лиза…
Лиза хлопала. Улыбалась. Радовалась за меня — искренне, я видела. Но даже сейчас, в этот мой звёздный час, что-то в ней было надломленное, отвлечённое. Будто половина её осталась
здесь
, со мной, а другая половина — где-то ещё, в каком-то своём, тревожном месте, куда мне хода не было.
Я подумала: вечером обязательно её растормошу. Вытяну, что стряслось. Лиза слишком много для меня сделала, чтобы я бросила её одну с тем, что её гложет.
Но сначала был маленький стихийный праздник.
Тим, разумеется, объявил, что выход в финал «требует немедленного и неконтролируемого веселья», и притащил откуда-то гору пирожных — честно купленных, по его уверениям, хотя Лиза тут же заметила, что чек он почему-то предъявить не смог.
— Я их освободил, — с достоинством сказал Тим. — Они томились в витрине. Я
борец за права пирожных
.
— Ты
вор
за права пирожных, — поправила Лиза, и в этой реплике на секунду мелькнула прежняя она, и у меня немного отлегло.
— Между прочим, — Тим торжественно водрузил передо мной самое большое, с кремовой розочкой, — это чемпионское. С розочкой. Чемпионам положена розочка,
таков протокол
.
— Я ещё не чемпионка. Только финалистка.
— Деталь. — Он махнул рукой. — Я в тебя верю
авансом
. Если проиграешь — съем розочку обратно.
— Ты её и так съешь, — сказал Марк, наблюдавший за этим балаганом со своей обычной полуулыбкой.
— Не исключаю, — согласился Тим без тени стыда. — Но из чистого благородства. Чтобы чемпионка не толстела перед финалом. Я о тебе забочусь, крошка.
Я смотрела на них — на ворующего пирожные Тима, на отнявшую у него салфетку Лизу, в которой снова, хоть и ненадолго, проступила моя прежняя болтушка, на Марка, который сидел рядом тихо и просто был, — и ловила себя на странной, почти забытой мысли.
Мне было
хорошо
.
Не «терпимо». Не «под контролем».
А вот так, тепло и глупо, с кремом на пальцах и нелепыми людьми вокруг, — хорошо.
Я сидела в компании, где меня держали
за меня
, а не за фамилию, цифру или строчку в чьём-то списке выгод.
Я даже почти забыла, что у меня всё ещё нет своей ракетки. Что где-то ходит непрощённый Дамир. Что весь кампус ждёт финала, чтобы поглазеть, чем кончится сказка про золушку из «Д».
Я просто ела пирожное с розочкой и смеялась над тем, как Тим спорит с Лизой о
юридическом статусе освобождённой выпечки
.
Это «потом» аукнется мне
очень нескоро
— и совсем не так, как я могла бы вообразить в тот счастливый, ничего не подозревающий вечер.
Но это уже совсем другая история.
А пока — я вышла в финал.
И мне было
просто хорошо
.