Двойная ошибка

Глава 22. Полуфинал

В день полуфинала я проснулась с одной-единственной мыслью: только бы

не опозориться

с чужой ракеткой.

Своя — та, что под мою руку, та, которую кто-то методично раскрошил, — осталась в прошлой жизни. Новую обещали к финалу.

А пока в чехле лежала ракетка Сан Саныча из его тренерского запаса: добротная, честная, но чужая. Чуть тяжелее. Чуть длиннее в балансе. Как чужие ботинки — вроде и по размеру, а нога знает, что не свои.

— Перестань её щупать, — сказала Лиза, наблюдая, как я в десятый раз перехватываю рукоятку. — Ты на неё смотришь как на бомбу.

— Я на неё смотрю как на инструмент, которому

не доверяю

.

— Сан Саныч сказал, хорошему теннисисту без разницы.

— Сан Саныч — оптимист. Это профессиональная деформация всех, кто учит детей.

Утро было нервным — тем особым предматчевым нервом, который я люблю и ненавижу одновременно.

Он как электричество: бьёт, но и заводит.

Я знала этот мандраж с детства и знала, что делать: не гасить, а

оседлать

. Загнать в подачу.

Помогал, как ни странно, весь мой нелепый эскорт.

Тим объявился к завтраку с видом тренера, готовящего боксёра к титульному бою.

— Так, чемпионка, — заявил он, отбирая у меня недопитый чай. — Кофеин перед матчем — зло, я где-то читал. Слушай установку. Первое: ты лучшая. Второе: если тебе вдруг покажется, что ты не лучшая, — вернись к пункту первому. Третье… — Он задумался. — Третьего нет. Я думал, будет солиднее с тремя пунктами.

— Гениально, — сказала я. — Особенно

глубина

мысли.

— Я за вдохновение отвечаю, не за глубину. За глубину у нас Марк, он угрюмый, ему положено.

Марк, сидевший рядом, молча забрал у Тима мой отнятый чай и вернул мне.

Без слов. Просто пододвинул — мол, пей, не слушай этого клоуна. И в этом крошечном жесте было больше поддержки, чем во всей пламенной речи Тима.

Он не давал советов. Не учил меня играть — он, в отличие от Тима, понимал, что я знаю про теннис побольше их всех. Он просто был рядом. На моём расстоянии вытянутой руки, которое теперь, после корта под звёздами, понемногу сокращалось — по миллиметру, по моему собственному решению.

— Нервничаешь? — спросил он тихо, пока Тим разглагольствовал о вреде кофеина.

— Нет, — соврала я.

— Врушка.

— Самую малость. Чужая ракетка.

— Арина. — Он посмотрел на меня так, что в животе что-то ёкнуло. — Я видел, как ты вытащила четвертьфинал, думая не о мяче, а обо мне на трибуне. Ты выиграешь этот матч даже

шваброй

. Дай этой бедной сопернице хотя бы фору — пожалей человека.

Я засмеялась. И мандраж отступил

на шаг

.

А вот Лиза вела себя странно.

Я заметила это не сразу — слишком была занята собой, ракеткой и этим балаганом за столом. Но когда поймала её взгляд во второй раз, насторожилась.

Лиза — моя Лиза, болтушка, моя верная разведка, которая обычно тараторила без умолку и комментировала каждую мелочь, — сегодня была какая-то

не своя

.

Тихая. Рассеянная. Она смотрела в одну точку, теребила край манжеты, дважды не услышала, когда я к ней обратилась.

На её обычно открытом, подвижном лице застыло что-то, чего я раньше не видела, —

растерянность пополам с тревогой

. Будто её мысли были сейчас совсем не здесь, не на моём полуфинале, а где-то очень далеко. Или, наоборот, слишком близко — и это её пугало.

— Лиз, ты чего? — тихо спросила я, отведя её в сторону, пока мальчишки спорили о чём-то своём. — Ты сама не своя с утра.

— А? — Она вздрогнула, будто я её разбудила. — Нет, всё нормально. Просто… не выспалась. Переживаю за тебя, дурёха. Полуфинал всё-таки.

Она улыбнулась — но улыбка вышла какой-то не до конца её, словно

надетой поверх чего-то другого

.

Я ей не очень поверила. Лиза переживала за мои матчи и раньше, но это было шумное, болтливое переживание, с прогнозами и причитаниями. А не вот это — тихое, ушедшее в себя, тревожное.

Я поймала взгляд Тима через стол и едва заметно стрельнула глазами в сторону Лизы — мол, твоих рук дело? Ты у нас ходячий радар по всем кампусным драмам, колись.

Тим понял меня мгновенно — он вообще считывал меня с полужеста, этот несносный человек, — и так же молча, но крайне выразительно вскинул обе ладони вверх: чур не я, я чист, я сам в недоумении.

Для надёжности ещё и помотал головой с видом оскорблённой невинности, а потом скорчил гримасу, которая означала примерно «я пытался выяснить, она не колется».

Значит, даже Тим — который знал про этот кампус всё и всех, у которого на любую сплетню была своя сплетня, — был не в курсе.

И вот это настораживало сильнее всего. Если уж радар молчит, дело и правда серьёзное.

Но времени разбираться не было. Меня ждал корт. И я сделала то, что умею лучше всего, — отложила чужую загадку

на потом

и убрала всё лишнее.

Зря, наверное. Но тогда я ещё не знала, что у Лизы что-то происходит. Я вообще много чего ещё не знала в то солнечное, нервное утро.

Корт встретил меня привычным гулом трибун — только теперь гул был другим. Раньше он шипел «нищенка». Потом — «та самая». А сегодня он, кажется, впервые шумел просто потому, что пришёл смотреть теннис.

Хороший теннис.

Мой

.

Соперницей была девушка со старшего курса — крепкая, опытная, с тяжёлой подачей и репутацией человека, который не отдаёт ни одного мяча без боя.

Её звали Рита, и она вышла на корт без всякой свиты, без снобизма, просто играть. Мне это понравилось.

После Кристины и Алисы — глоток свежего воздуха: соперник, который хочет обыграть тебя в теннис, а не в происхождение.

Первый сет дался тяжело.

Чужая ракетка жила своей жизнью. Мячи летели чуть не туда, замах ловил пустоту там, где своя ракетка нашла бы струны. Я мазала по простым мячам, злилась, ловила себя на том, что воюю не с Ритой, а с куском чужого графита в собственной руке.

Шесть-семь. Я отдала первый сет на тай-брейке. Трибуны заволновались.

И вот тут — я скорее почувствовала, чем увидела — на меня посмотрел Марк. Не похабно, как тогда, в четвертьфинале. Иначе.

Он не подмигивал, не ухмылялся. Он просто сидел, локти на коленях, и смотрел на меня с абсолютной, спокойной верой. Так, будто он уже знал то, что я в этот момент забыла.

Не в ракетке дело.

Никогда не было.