Страница 45 из 71
— Хотя бы на коленях стоял?
— Тим.
— Ладно, ладно. — Тим поднял руки. — Молчу. Просто для протокола: я с самого начала говорил, что вы два сапога. Невыносимая пара. Идеально
невыносимая
. — Он повернулся к Лизе. — Я ведь говорил?
— Говорил, — вздохнула Лиза, опускаясь рядом.
Она глянула на меня — внимательно, по-своему, без слов спрашивая: ты как, правда в порядке? Я едва заметно кивнула, и она успокоилась. Из всех в этом кампусе она одна спрашивала про меня саму, а не про мою фамилию. И поэтому так по-мудрому добавила:
— Только давайте без соплей. Арина соплей не выносит.
— Арина не выносит вообще ничего, — заметил Тим. — В этом её очарование. Кстати, крошка, — он подмигнул мне, — предложение со мной всё ещё в силе. Если этот собственник опять накосячит — свистни. Я рядом. Я добрый. Я ношу булочки.
— Ты воруешь булочки, — поправил Марк.
— Я
перераспределяю
булочки. По справедливости.
И вот тут я
засмеялась
.
По-настоящему — второй раз за всё время в «Аксиоме», и оба раза, как ни странно, в этой нелепой компании.
Засмеялась — и почувствовала, как с плеч сходит хоть малая часть той тяжести, что я таскала последние дни.
Может, в этом и был смысл. В том, что даже в крепости без дверей иногда заводятся люди, для которых ты оставляешь щёлочку.
Балагур
, ворующий булочки.
Верная
Лиза
с её человечками на полях.
И
невозможный
наследник, который научился стоять на расстоянии вытянутой руки.
Маленькая компания идиотов на пустом ночном корте.
Моя компания
.
Потом Тим увёл Лизу «обсуждать ставки» (Лиза возмущённо напоминала, что ставок не было), и мы с Марком снова остались вдвоём.
Мы сели прямо на корт, спиной к сетке, плечом к плечу — не касаясь, но близко.
Над нами темнело небо, зажигались первые звёзды, где-то жил своей жизнью кампус, полный лицемеров и сплетен. А здесь, на восемнадцати метрах, которые всегда были только моими, впервые появился кто-то, кого я была согласна сюда
впустить
.
Мы говорили. Долго. Обо всём и ни о чём — он рассказывал про детство в мраморном склепе, я отшучивалась, он не давил, я понемногу оттаивала.
А потом я сделала то, чего не делала никогда и ни с кем.
Я рассказала ему про
брата
.
Не знаю, почему именно тогда. Может, потому что устала нести это одна. Может, потому что он сидел рядом, на моём корте, на моём расстоянии, и впервые за всю жизнь рядом был кто-то, кому я по-настоящему верила.
Я рассказала ему то, чего не знал никто за этими стенами.
Про старшего брата — наследника, которого я люблю больше жизни.
Про то, что он болен — давно, тяжело, безнадёжно в том смысле, что лучше не станет.
Про то, что он никогда не сможет встать у руля, удержать то, что семья строила поколениями.
Про то, что в нашем мире это не беда, а
смертельная уязвимость
: узнают, что наследник слаб, — и налетят, растащат, растопчут.
Про то, что вся наша тихая жизнь за границей, чужая фамилия, двадцать лет молчания — это
щит
.
Огромный, выстроенный всей семьёй щит, прикрывающий одного хрупкого, любимого человека.
— Поэтому я и держу всё сама, — сказала я тихо, глядя в темноту. — Поэтому не умею просить о помощи, не умею опираться, не умею открывать двери. Я — часть этого
щита
. Если я дам слабину, если кто-то использует меня, чтобы добраться до него… — Я не договорила. — Теперь ты знаешь обо мне всё. Совсем всё. Больше прятать нечего.
Он долго молчал. А потом просто нашёл мою руку — там, между нами, на тёплом покрытии корта, — и накрыл своей. Не схватил. Не сжал по-хозяйски. Просто накрыл. И сказал — глухо, с какой-то незнакомой мне болью в голосе:
— Никто. Слышишь? Никто до него не доберётся. Через тебя —
точно никогда
.
Я не знала тогда, какой ценой ему придётся сдержать это обещание.
Иногда я думаю: хорошо, что мы не умеем видеть
будущее
.
Иначе мы бы никогда не позволяли себе таких вечеров.