Страница 44 из 71
Глава 21. Перемирие
Он приволок мне Дамира за шкирку.
Буквально
.
Я отрабатывала подачу на дальнем корте — за день до полуфинала, одна, с чужой ракеткой Сан Саныча, — когда калитка хлопнула, и Марк втащил на корт упирающегося Дамира, держа его за воротник, как нашкодившего кота.
— Повтори, — сказал Марк. Тихо. От этого тихого голоса даже мне стало не по себе. — Повтори ей то, что только что рассказал мне. Слово в слово.
— Да пусти ты! — Дамир дёрнулся, но хватка была железной. — Больной, что ли?
— Повтори.
Я опустила ракетку и молча смотрела на эту картину.
Дамир — взъерошенный, красный, загнанный.
Марк — белый от ярости, держащий его так, что костяшки побелели. Что-то во мне напряглось, ещё не понимая, но уже предчувствуя.
— Ну подслушал! — выплюнул Дамир, перестав вырываться. — Подслушал я вас тогда, в оранжерее! Шёл мимо, дай, думаю, гляну, как наша королева из «Д» сопли распускает, — а тут такое! Фамилия! Я чуть не сел. Ну и… поделился. С парой человек. А дальше само пошло.
Мир
сместился
. Тихо, без грохота — просто все детали вдруг встали на свои, правильные места.
— И добавил, — процедил Марк, встряхнув его, — про что? Про меня. Скажи ей, что ты придумал про меня.
— Да ладно, ну приплёл, что это ты хвастал… — Дамир скривился. — А что такого? Логично же. Кто ещё знал? Вы же сладкая парочка. Я просто… направил. Чтоб вам обоим жизнь мёдом не казалась. — Он зыркнул на меня с остатками злости. — За корт. Ты меня тогда на глазах у всех опустила. Шесть-ноль. Я не забыл.
Вот и всё.
Вся моя стройная, безупречная логика — «знал только он», «факт один», «в моём мире верят фактам» — рассыпалась в
пыль
от одного жалкого, мстительного признания.
Слил
не Марк
.
Слил мальчишка, которому я когда-то выбила его драгоценное самолюбие на корте. А «Марк хвастал» — выдумка, вброшенная походя, чтобы сделать побольнее. И я её проглотила. Целиком, не жуя.
— Кристина подтвердила, — сказал Марк, по-прежнему не отпуская воротник. — Она, оказывается, слышала, как этот герой бахвалился в курилке. Сдала его в ту же секунду, как я к ней подошёл. — Уголок его рта дёрнулся в невесёлой усмешке. — У воров нет
чести
, куколка. Зато есть отличный инстинкт самосохранения.
Я перевела взгляд с Дамира на Марка. И впервые за последние дни посмотрела на него
по-настоящему
— не сквозь ледяную броню, а прямо.
— Отпусти его, — сказала я.
Марк разжал руку. Дамир отлетел, одёрнул куртку, открыл было рот для прощальной гадости...
— На твоём месте я бы молчала, — перебила я еще не зародившуюся в его голове мысль, не повышая голоса. — Полуфинал через день. После него я вернусь к мысли о том, что с тобой делать. А я, Дамир, человек
злопамятный
. Спроси у своего самолюбия. Оно подтвердит.
Он счёл за лучшее исчезнуть.
И мы остались вдвоём на пустом корте — я и человек, которого я казнила за то, чего он не делал.
Повисла тишина. Густая, неловкая, тяжёлая.
— Я не хвастал, — он провёл рукой по лицу. — Я только и делал что искал, кто. Спать не мог. Хотел прийти к тебе с доказательством, а не с пустым «это не я».
Я молчала. Потому что говорить было невыносимо трудно.
Знаете, что хуже всего, когда ты ошиблась? Не сама ошибка. А необходимость её
признать
— вслух, глядя в глаза тому, кого ты этой ошибкой ранил.
Я, которая всю жизнь гордилась тем, что вижу людей насквозь. Которая выстроила всю себя на холодном, безупречном анализе фактов.
Я ошиблась — в самом главном, в самом важном, — и ошиблась именно потому, что слишком верила своим хвалёным фактам. «Знал только он».
Какая железная логика.
Какая
дура
.
— Я перед тобой виновата, — сказала я наконец. Каждое слово давалось как вырванный зуб. — Я обвинила тебя, не выслушав. Я… — Я сглотнула. — Прости. Это трудно говорить. Я не привыкла
извиняться
. У меня мало практики — обычно я права.
Уголок его рта дрогнул.
— Обычно, — согласился он. — Но не в этот раз.
— Не зазнавайся. Один раз за всё знакомство — это
статистическая погрешность
.
— Это, — сказал он, и в его голосе проступило что-то тёплое, живое, — самое романтичное извинение, которое я слышал в своей жизни.
— У тебя была бедная на романтику жизнь.
— Не спорю.
И вот тут что-то отпустило. Лёд, в который я себя замуровала, дал трещину — и сквозь неё хлынуло всё то, что я всё это время запрещала себе чувствовать.
Я по нему
скучала
.
Жутко,
позорно
, до ночной дрожи скучала — по этому наглому, невозможному человеку, который, оказывается, не предавал меня, а не спал, разыскивая того, кто это сделал.
— Я
не кидаюсь в объятия
, — предупредила я, когда он шагнул ближе. — Просто чтобы ты не строил иллюзий. Я всё ещё злюсь. На тебя — за компанию, хотя ты и не виноват. На себя — за то, что повелась. На Дамира — по списку. И вообще на весь мир.
— Я знаю, — сказал он, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки. Не ближе. Он научился. — Я ничего не прошу. Просто… можно я побуду рядом? На этом самом расстоянии. Сколько разрешишь.
И это — вот это «
сколько разрешишь
», это уважение к моей чёртовой дистанции, которое он так трудно, так непривычно для себя осваивал, — добило меня окончательно.
— Можно, — сказала я.
Мы не успели насладиться этим хрупким перемирием и десяти секунд, потому что калитка снова хлопнула.
—
Я ЗНАЛ!
— возвестил Тим, врываясь на корт с видом человека, выигравшего в лотерею. За ним, едва поспевая, семенила Лиза. — Я знал, я говорил! Лиза, гони сюда, я выиграл!
— Ты ничего не выиграл, — пропыхтела Лиза. — Мы не спорили на деньги.
— Мы спорили на принцип, а принцип дороже денег. — Тим притормозил перед нами, оглядел картину — мы рядом, я не ледяная, Марк не побитый — и расплылся в улыбке до ушей. — Так. Голубки помирились. Я гений интриги. Кто притащил Дамира за шкирку, по чьей, между прочим, наводке?
— По твоей наводке Дамира пас Сан Саныч в кустах у третьего корта, — сухо сказал Марк. — А притащил я.
— Детали, — отмахнулся Тим. — Главное — концепция. — Он плюхнулся на корт напротив нас, скрестив ноги, как на пикнике. — Ну рассказывайте. Кто кого простил, кто перед кем ползал. Особенно меня интересует пункт «ползал», желательно с подробностями. Марк, ты ползал? Скажи, что ползал. Мне это нужно для внутреннего спокойствия.
— Тим.