Двойная ошибка

Глава 20. Заговор

За два дня до полуфинала началась мелкая

война

.

Кристина, оправившись от позора в столовой, сменила тактику.

Открыто нападать она больше не рисковала — после того как я уложила её одной фразой при всём кампусе, прямые столкновения стали для неё слишком рискованными.

Поэтому война ушла в

подполье

: в мелкие, исподтишка, гадости, рассчитанные на то, чтобы выбить меня из колеи перед матчем.

Сначала пропало моё расписание тренировок — кто-то аккуратно стёр меня из списка на корт, и я полчаса выясняла, почему моё время отдали другим.

Потом в раздевалке «случайно» исчезла моя сменная форма.

Потом по кампусу пополз новый слушок — будто я «купила» себе место в полуфинале фамилией, будто судьи подсуживают «той самой».

Дамир тоже не отставал.

Он, кажется, воспринял моё восхождение как личное оскорбление и теперь гадил мелко, но упорно: то «нечаянно» толкнёт в коридоре, то отпустит вслед сальность погромче, то распустит руки в столовой возле моего подноса.

Однажды я нашла свою тренировочную сумку вывернутой наизнанку, с разбросанным содержимым. Доказать ничего было нельзя — он, как и Кристина, действовал чужими руками и в

слепых зонах

.

Месяц назад это вывело бы меня из себя. Сейчас — нет.

Потому что, как ни странно, вся эта возня меня даже

успокаивала

. Она была понятной. Знакомой.

Мелкой

.

После того как у меня отняли имя, покой и человека, которому я поверила, какая-то стёртая строчка в расписании и пропавшая футболка казались почти трогательной ерундой.

Пусть

стараются.

У меня был полуфинал, и я не собиралась тратить на них ни грамма той ярости, что берегла для корта.

— Они тебя боятся, — сказала Лиза, помогая мне собирать раскиданные вещи. — Понимаешь? Раньше презирали, теперь боятся. Это другое.

— Это прогресс, — согласилась я, застёгивая сумку. — Жаль только, что страх в людях ещё

уродливее презрения

.

Я думала, что знаю, с какой стороны ждать удара. Кристина. Дамир. Свита. Мелкие хищники моего размера, понятные и привычные.

Я ошибалась.

Потому что настоящая

охота

шла совсем в другом месте. И вёл её совсем другой хищник. А я о нём даже не подозревала.

Марк

В субботу я приехал к отцу.

Дом встретил меня привычным холодом — мрамор, тишина, идеальный порядок, в котором не было ни одной живой, тёплой вещи. Я вырос в этом холоде и долго считал его нормой.

Теперь, после месяцев рядом с девочкой из нищей резиденции, у которой не было ничего, кроме ракетки и характера, этот дом казался мне

склепом

.

Отец ждал меня в кабинете. И он был в

прекрасном настроении

— что напугало меня больше любого крика.

— А, сын. Проходи. — Он жестом указал на кресло. На столе перед ним лежала папка. Тонкая, неприметная папка, от вида которой у меня почему-то всё сжалось. — Я тут немного поработал, пока ты предавался своей юношеской хандре. И знаешь, накопал прелюбопытнейшие вещи.

— Отец, я же сказал, там нечего…

— Тихо. — Он раскрыл папку. — Ты послушай. Тебе будет полезно. Учись, пока я жив.

И он начал рассказывать.

О семье, которую все считали исчезнувшей.

О том, как двадцать лет назад они тихо вывели капиталы и ушли — не из-за краха, как думали все, а чтобы что-то спрятать.

О том, что у этой семьи есть наследник. Старший сын.

И о том, что с этим наследником — он произнёс это с гадливым, торжествующим смешком — «всё не так радужно».

Я слушал, и у меня

стыла кровь

.

Я не знал подробностей — отец смаковал их с видом гурмана, а я не хотел слышать, я хотел заткнуть уши. Но суть была ясна.

У её семьи действительно была слабость. Та самая, о которой она говорила с таким страхом.

Наследник, который по какой-то причине — болезнь, здоровье, я не вникал в его медицинские термины — не мог встать у руля. Не мог защитить семью. Был её болью и её незаживающей раной — и, в глазах моего отца, её ахиллесовой пятой.

Двадцать лет они прятали это от всего мира. Уехали, сменили имя, легли на дно — лишь бы никто не узнал, что у империи нет того, кто сможет её удержать. Потому что в нашем мире слабость наследника — это

кровь в воде

. Учуют — разорвут.

И мой отец только что её

учуял

.

— Понимаешь, что это значит? — Глаза отца блестели. — Семья с огромными активами и без защиты. Без сильного наследника. Девочка не в счёт — кто будет всерьёз воспринимать какую-то теннисистку. Им нужен покровитель. Сильный партнёр. Кто-то, кто… поможет управлять. За скромный, разумеется, процент контроля. — Он улыбнулся. — А ключик к ним, мой мальчик, у тебя. Эта твоя… привязанность. Используй её. Сблизься обратно. Войди в доверие. Остальное я сделаю сам.

Я смотрел на отца и видел его так ясно, как никогда раньше.

Всю жизнь я был на него похож. Брал, не отпускал, превращал людей в трофеи. Я гордился этим. Я думал, это сила.

А теперь я смотрел, как он спокойно, со вкусом планирует растоптать больного человека и его семью — людей, единственная вина которых в том, что они двадцать лет защищали своего, — и видел в нём не силу.

Видел

гниль

. Ту самую, что отец десятилетиями выдавал мне за норму. Ту, что чуть не сожрала и меня.

И ещё я понял одну страшную вещь.

Арина думала, что я предал её, сболтнув фамилию.

Но фамилию я не выдавал. А вот это — этого она боялась куда больше любого

чата

.

«Не дай бог не тот человек», — сказала она тогда в оранжерее. И «не тот человек» сидел сейчас напротив меня, листал папку с её самой больной тайной и улыбался.

Я

привёл его к ней

. Не словом — самим фактом своего существования. Тем, что я сын этого человека.

—

Нет

, — сказал я.

Отец поднял на меня глаза. Впервые за весь разговор в них мелькнуло удивление.

— Что ты сказал?

— Я сказал — нет. — Голос у меня дрожал, но я не отвёл взгляд. Впервые в жизни. — Я не стану этого делать. И тебе не дам.

Долгая пауза. Отец медленно закрыл папку, откинулся в кресле и посмотрел на меня так, как смотрят на сорвавшуюся сделку. С холодным, расчётливым интересом.