Страница 34 из 71
дороже всех его кубков
.
Если бы я знала, что слышу про этот смешанный разряд в первый и последний раз, я бы, наверное, смеялась поменьше. Или подольше. Не знаю.
Я тогда не знала
вообще ничего
.
А Кристина, разумеется, не могла оставить всё как есть.
Она
копила
. Я видела это всю неделю — как она наблюдает, как сжимаются её губы, когда Марк несёт мне поднос, как она белеет, когда мы смеёмся над чем-то своим.
Для неё это было невыносимо: я взяла то, что её мир обещал ей по праву рождения. И не просто взяла — я при этом ещё и не делала вид, что это привилегия.
Она дождалась людного момента. Полная столовая, обед, Марк отошёл за этими своими вечными салфетками. Кристина подплыла к нашему столику, безупречная, как всегда, и заговорила нарочито громко — так, чтобы слышали все вокруг.
— Странно, да? — пропела она, оглядывая меня с головы до ног. — Великий Марк носит тебе салфетки. Сидит в нижних рядах. Совсем ручной стал. — Она улыбнулась, медленно, ядовито. — Знаешь, в чём твоя беда, золушка? Ты приняла игру за чувства. Мальчики вроде Марка не влюбляются — им просто иногда становится
скучно
. И тогда они заводят себе новенькое. Поострее, понеобычнее. Ты сейчас — новенькое. Развлечение, которое будоражит, пока не приелось. Он наиграется в твою независимость и в эти ваши милые тренировочки — и вернётся туда, где всё привычно и понятно. А ты останешься. Со своей ракеткой и разбитым сердцем. И будешь долго вспоминать, как тебя на пару недель пустили поиграть в принцессу.
Зал притих. Закусил попкорн. Все ждали, что я смущусь, вспыхну, начну оправдываться — или, того лучше, разрыдаюсь.
Был соблазн. Ответить зло, быстро, по живому — я умею, и она это заслужила. Но злостью её было не достать: злость она проглотила бы с удовольствием, как доказательство, что задела.
Поэтому я отложила вилку. И улыбнулась — спокойно, почти ласково.
— Знаешь, Кристина, — сказала я негромко, но в притихшем зале меня было слышно прекрасно, — а ведь ты сейчас говоришь совсем не обо мне. Ты говоришь о
себе
.
Что-то дрогнуло в её безупречном лице.
— Это ведь тебя тут держат «привычным и понятным», — продолжила я ровно. — Тебя сосватали ему едва ли не с пелёнок. Удачное слияние, выгодная партия, всё как положено. Годами. — Я выдержала паузу. — И знаешь, что самое грустное? Он так и не «наигрался». Потому что наиграться можно только тем, что хоть немного живое. А контрактом не играют, Кристина. Его либо подписывают, либо нет. — Я чуть склонила голову, разглядывая её так же неторопливо, как минуту назад разглядывала меня она. — Так что про забаву, которая приедается, ты и правда знаешь всё, как никто. Вот только забава в этой истории, боюсь, не я.
Кто-то прыснул. Потом ещё. И ещё — и вот уже половина столовой откровенно, неприлично хохотала, и хохотала не надо мной.
Над ней.
Над великой Кристиной, королевой кампуса, которую девочка из «Д» только что при всех уложила одной фразой, не повышая голоса и не вставая из-за стола.
Её лицо пошло пятнами — теми самыми, некрасивыми, что выдают человека вернее любых слов. Она открыла рот. Закрыла. Не нашлась. И, развернувшись на каблуках, вылетела из столовой под смех, который будет преследовать её ещё долго.
Вернувшийся с салфетками Марк проводил её взглядом, потом посмотрел на меня, на ухмыляющийся зал — и всё понял.
— Я отлучаюсь на две минуты, — сказал он, садясь рядом, — а ты тут совершаешь
государственный переворот
.
— Она напросилась.
— Я и не спорю. — Он смотрел на меня с этой своей новой, незнакомой нежностью, от которой у меня каждый раз перехватывало дыхание. — Просто фиксирую для истории: я в тебя… — он осёкся на полуслове, как уже было однажды, поймал себя, и закончил иначе, тише: —…я с тобой очень кстати по одну сторону сетки.
Я сделала вид, что не заметила обрыва. Он сделал вид, что его не было.
Мы оба врали, и оба это знали, и оба были, чёрт возьми,
счастливы
.
Это был лучший день за все мои месяцы в «Аксиоме».
Знала бы я, что и
последний
.