Страница 33 из 71
Глава 16. Свой человек
Дальше случилось то, к чему меня никто никогда не готовил.
Я была
счастлива
.
Не «удовлетворена результатом», не «всё под контролем» — а вот именно по-дурацки, неприлично, незаслуженно счастлива, и понятия не имела, что с этим делать.
Счастье оказалось крайне неудобной штукой: оно не вписывалось ни в одну из моих схем, не поддавалось расчёту и упорно лезло наружу самой идиотской из улыбок в самые неподходящие моменты.
Я не доверяла ему ни на секунду. Я двадцать лет прожила в мире, где за каждым подарком судьбы тянется счёт, и привычка ждать подвоха въелась в меня глубже, чем теннисный замах.
Но пока счёт не предъявили — я, против всякого здравого смысла,
грелась
.
Всё началось с оранжереи. С того, что я рассказала ему то, чего не рассказывала ни одной живой душе, — и мир не рухнул.
Он не побежал хвастаться. Не стал смотреть на меня по-другому. Не начал лебезить. Он просто… знал. И с этим знанием обращался так бережно, будто я доверила ему не тайну, а что-то живое.
А ещё — он
перестал решать за меня
. Это было самое поразительное.
Он, кажется, действительно услышал то, что я говорила в коридоре. Теперь, когда ему хотелось влезть и всё уладить — а ему хотелось, я видела, как у него дёргается челюсть, — он останавливал себя.
Спрашивал.
«Тебе помочь или не лезть?» — и однажды, когда я ответила «не лезть», он, стиснув зубы, не полез. Для Марка это был, не побоюсь сказать,
подвиг
сродни взятию крепости.
Мы стали той
тошнотворной парой
, на которую все оборачиваются.
На лекциях он садился рядом — нагло, демонстративно, заняв место, на которое в жизни бы раньше не опустился, в среднем ряду, рядом с девочкой из «Д».
Маргарита Аркадьевна при виде этого зрелища меняла оттенок лица с обычного на свекольный, но молчала: видимо, та угроза про попечительский совет засела в ней крепко. Она только сжимала указку чуть сильнее, чем требовала методика, и диктовала чуть громче, чем нужно.
Мы прилежно конспектировали. Под столом его колено касалось моего, и я делала вид, что увлечена темой «деловой репутации» сильнее, чем когда-либо.
В столовой он садился за мой столик — к нам с Лизой, которая первое время от такого соседства давилась компотом, а потом привыкла и начала откровенно им командовать, отправляя за салфетками.
Марк, наследник, гроза кортов, ходил за салфетками для соседки из нижней резиденции. Кампус не верил своим глазам. Я, признаться,
тоже
.
— Ты понимаешь, что рушишь все основы их мироздания? — сказала я ему однажды, глядя, как очередная компания за соседним столом сворачивает шеи в нашу сторону.
— Основы их мироздания держались на песке, — отозвался он, воруя помидор с моей тарелки. — Я просто
дунул
.
А ещё к нам прибился Тим.
Это, пожалуй, удивило меня больше всего остального. Потому что Тим — лучший друг Марка, второй человек в непобедимом дуэте, всеобщий любимец — оказался начисто лишён той снобской гнили, которой тут было пропитано всё. Ему было абсолютно плевать, из какой я резиденции. Зато было совершенно не плевать на возможность поупражняться в остроумии.
— Не понимаю, — заявил он, плюхаясь на свободный стул и без спроса утаскивая у Марка булочку, — что такая девушка нашла вот в этом. — Он ткнул булочкой в сторону друга. — Угрюмый. Богатый, но это лечится. Характер — врагу не пожелаешь. Я бы на твоём месте, крошка, давно сделал правильный выбор.
— И какой же? — поинтересовалась я.
— Меня, разумеется. — Тим лучезарно улыбнулся. — Я весёлый, я гибкий, я приношу булочки, а не ворую. — Он выразительно покосился на свою же добычу. — Ну, почти. И вообще, между нами говоря: если бы не вот этот ревнивый собственник, ты бы уже давно была со мной. Просто
признай
.
— Тим, — не поднимая глаз от тарелки, ровно произнёс Марк, — ты доедаешь мою булочку или напрашиваешься, чтобы больше никогда ничего не есть твёрже пюре?
— Видишь? — Тим скорбно развёл руками, обращаясь ко мне. — Угрозы. Насилие. И это при даме. А я бы носил тебя на руках. И на корте бы поддавался.
— Вот поэтому и не ты, — отозвалась я, отбирая у него вилку, которой он покусился уже на мой салат. — Мне не нужен тот, кто поддаётся. Мне нужен тот, кого приятно
обыгрывать
.
Тим прижал руку к груди, изображая смертельную рану.
— Она тебя стоит, — сообщил он Марку с искренним восхищением. — Вы оба невыносимы. Вы
созданы друг для друга
. Я пла'чу.
— Ты ешь, — поправил Марк.
— Я могу одновременно.
Лиза, наблюдавшая за этим теннисом без мяча с круглыми глазами, наклонилась ко мне и прошептала:
— У меня ощущение, что я смотрю сериал. Дорогой. С хорошими актёрами.
И знаете — мне в этот момент было так легко, так по-настоящему, бездумно хорошо в этой нелепой компании: ворующий булочки балагур, его угрюмый собственник-друг и моя верная Лиза, — что я почти забыла главное правило своей жизни. То, что за всё хорошее однажды приходит счёт.
Но лучше всего было на корте.
Сан Саныч, объединив нас в пару на тренировке — то ли случайно, то ли с дальним прицелом, старый хитрец, — сначала наблюдал молча. Потом перестал быть молчаливым.
Потому что мы были хороши. Невыносимо,
неприлично
хороши вместе
.
Это сложно объяснить тому, кто не играл.
Бывает партнёр, которого надо терпеть. Бывает — которого приходится тащить. А бывает — один на тысячу — с которым ты вдруг перестаёшь быть собой-одной и становишься
чем-то большим
.
Я знала, где он будет, раньше, чем он туда бежал. Он закрывал мою заднюю линию, не глядя. Мы не сговаривались — мы просто играли, как дышали, в две головы и четыре руки, и мяч между нами летал так, будто у него был собственный сговор с нами.
— Мать честная, — выдохнул Сан Саныч после одного особенно злого розыгрыша, который мы вытащили вдвоём из совершенно безнадёжной позиции. —
Где вы были всю мою жизнь.
Он сдвинул кепку на затылок и посмотрел на нас как на чудо техники.
— Знаете что, — сказал он задумчиво. — А введу-ка я смешанный парный разряд. На следующий сезон. Специально под вас. Потому что вот это, — он потыкал пальцем в нас обоих, — грех зарывать в землю. Таких сыгранных пар я за сорок лет видел две. Считая эту.
Я засмеялась. Просто засмеялась, открыто, без иронии, без второго дна — впервые, кажется, за всё время в «Аксиоме». Марк посмотрел на меня так, будто этот смех был