Двойная ошибка

Глава 17. Растрепали

В ту ночь я впервые осталась у него.

Не урывком — не за кортами, не между стеллажей, не на тёмной аллее, отмеряя секунды до чужих шагов. А по-настоящему: в его комнате в верхней резиденции, за закрытой дверью, где нас никто не искал и не мог найти, где впервые за всё время у нас было то, чего не было никогда, —

время

.

И это всё

изменило

.

Потому что раньше между нами всегда стояла борьба. Кто кого. Кто первый сорвётся, кто первый отступит, кто уйдёт, хлопнув дверью. Мы дрались даже тогда, когда сплетались телами, — это была не близость, а

продолжение матча

другими средствами.

А в ту ночь драться было не за что. Нечего было защищать, нечего доказывать. Он знал обо мне всё — самое страшное, самое настоящее, — и не отвернулся. Я знала, что под его наглостью прячется. И впервые мы

не воевали

.

Он не рвал одежду. Он расстёгивал её медленно, словно каждую пуговицу открывал не для того, чтобы раздеть, а чтобы узнать.

Его пальцы не сжимали, а скользили — по плечам, по спине, по изгибу бёдер, и каждое его прикосновение был вопросом, на которое моё тело отвечало «да».

Он задевал мои стоячие соски пальцами, срывая с меня стон, и сам, кажется, кайфовал от этого не меньше.

Он целовал меня не так, как в тот раз в оранжерее — не отбирая, а делясь. Его губы были мягкими, его язык — ласковым, и он целовал меня так долго, так основательно, что я забыла, как дышать, и дышала только им.

Он обводил моё тело своими руками, замедляясь на моих эрогенных зонах.

Он наконец добрался туда — к месту, где я уже вовсю истекала, требуя его во мне.

Он это понял, его глаза загорелись — он хотел этого не меньше, чем я.

Он стянул всё с себя, одновременно потянувшись за презервативом.

Я смотрела на него как заворожённая. На его твёрдый пульсирующий от нетерпения член, на то, как он раскатывает по нему латекс, как подрагивают его плечи, задевая очень чувствительную головку. На то, с каким желанием он смотрел

на меня.

Он подмял меня под себя и вошёл, без прелюдий, на всю длину.

Я не вскрикнула. Я выдохнула его имя. Это было не вторжение, а возвращение.

Он начал двигаться медленно, глядя мне в глаза. Я обвивала его руками и ногами, пытаясь притянуть ближе, вобрать в себя, слиться с ним так, чтобы не осталось ни меня, ни него, а только это — наше общее, тёплое, безопасное пространство.

Но это пространство было пропитано желанием. Чистым, незамутнённым, блядским желанием.

— Арина, — шептал он, и его голос был хриплым от того, как я сжималась вокруг него. — Блядь, как же в тебе хорошо. Скажи, как тебе нравится принимать мой член.

Его пошлые фразы сводили с ума, разжигали ещё больше. Я не находила ответа. И тогда он вдалбливался в меня еще сильнее, и повторял:

— Скажи мне.

— Да, — выдохнула я, и это было стыдно и так правильно. — Нравится... Твой член...

Его взгляд помутнел.

— Моя девочка...

И тут что-то щёлкнуло. Тот самый контроль, который он так ценил, и который я так долго строила в себе, — он просто

исчез

.

Он начал двигаться быстрее, глубже, и каждый толчок теперь был не утверждением, а требованием. Я ответила ему — подняла бедра навстречу, цепляясь за него, и мы уже не просто двигались. Мы дрались. Дрались за то, кто кого сломает своим удовольствием.

— Скорее, — требовала я, царапая ему спину. — Ещё глубже, даа. Сделай так, чтобы я забыла своё имя.

— Ты и так его забудешь, — проревел он в ответ, и его голос был уже не нежным, а рвущим, животным.

Он перевернул меня на живот, задрал ногу и вошёл сзади, одним резким движением, до упора. Я закричала в подушку, потому что это было больно и чертовски хорошо одновременно.

Он держал меня за талию, вгоняя в кровать, и я чувствовала, как его бедра врезаются в мои ягодицы, как его дыхание становится рваным, как он теряет ритм.

— Моя, — выдыхал он с каждым толчком. — Только моя, блядь.

— Твоя, — стонала я, превращаясь в бесформенное, дрожащее от желания существо. — Только твоя, ещё, прошу, делай что хочешь.

И он делал. Он брал меня так, как хотел в библиотеке, но теперь не нужно было молчать. Теперь я могла кричать его имя, могла ругаться, могла требовать.

А потом он наклонился ко мне, его тело прижалось к моей спине, и его голос, хриплый и срывающийся, прошептал мне прямо в ухо:

— Кончай для меня, Арина. Сейчас.

И меня

прорвало

.

Это была не волна, не прилив. Это был

взрыв

.

Точка внутри меня, которую он добивал своим членом, взорвалась бешеным, ослепительным светом.

Весь мир исчез. Не было кровати, не было его комнаты, не было кампуса. Было только это — сокрушительное, выворачивающее наизнанку спазмы, которые шли от самого низа живота и расходились по всему телу огненными волнами.

Я закричала — не его имя, а просто беззвучный крик, потому что лёгкие отказались дышать. Я кончала так сильно, так грязно, что чувствовала, как соки буквально хлынули из меня, обволакивая его, и это было унизительно и охренеть как прекрасно.

Мои ноги дрожали, я полностью потеряла контроль над телом, которое просто извивалось под ним в конвульсиях, пока последняя, самая сильная волна не ударила меня и не оставила лежать без сил, сдавленно всхлипывая в подушку.

И это было моё настоящее признание. Не в шёпотах, а в криках. Не в нежности, а в этой отчаянной борьбе, где мы оба проигрывали и одновременно выигрывали всё.

Он кончил громко, с моим

именем

на губах, рухнув на меня тяжёлым, горячим телом.

Мы лежали, не в силах пошевелиться, и я чувствовала, как по моим щекам текут слёзы — не от боли, а от того, что меня просто разорвало на части и собрал заново только он. И я поняла, что больше никогда не смогу быть с кем-то другим. Потому что никто другой не сможет меня так сломать. И так исцелить.

Потом я лежала у него на груди, слушала, как ровно бьётся его сердце, и думала о том, какая же я была

дура

.

Двадцать лет я строила стены. Двадцать лет я не позволяла никому подойти ближе вытянутой руки, потому что близость — это уязвимость, а уязвимость в моём мире не прощают.

И вот я лежала, голая во всех смыслах, рядом с человеком, которому только что отдала не только тело, но и то, что берегла куда ревностнее, — свою тайну, своё имя, своё настоящее «я».

И мне

не было страшно

.

Впервые в жизни мне не было страшно быть собой рядом с кем-то.

— О чём думаешь? — спросил он в темноте, перебирая мои волосы.