Страница 31 из 71
Глава 15. Имя
Марк
Я привёл её в оранжерею.
Не знаю, почему именно туда. Просто это было единственное место в кампусе, где в учебный час никого — большой стеклянный купол на задах ботанического корпуса, влажное тепло, запах земли и зелени, ряды чужих экзотических растений, которым нет дела до того, кто чей наследник.
Тихо. Далеко от чужих глаз.
Я усадил её на скамейку между кадок с какими-то пальмами и сел рядом. И вот тут понял, что
не
знаю, что делать дальше.
Это было ново. Унизительно ново.
Я умею многое. Умею брать. Умею добиваться, давить, очаровывать, ломать сопротивление.
Я никогда в жизни не умел одного —
утешать
. Меня этому не учили. В моём мире слабость не утешают, её используют.
И сейчас, глядя на эту железную девчонку, которая впервые на моих глазах держалась из последних сил, я чувствовал себя абсолютно безоружным.
Поэтому я просто молчал. И ждал.
Она долго смотрела перед собой. А потом заговорила — тихо, ровно, глядя не на меня, а куда-то в зелень.
— Эту ракетку делали под мою руку. Когда мне было двенадцать. Лучший мастер в своём деле, по личной просьбе. Таких в мире штук двести, и почти все — у людей, чьи имена ты слышал. — Она усмехнулась, горько. — Её нельзя купить. Её можно только получить. От тех, кто может себе позволить заказать такое для ребёнка. И кто этого ребёнка любит.
Я молчал. Я уже понимал, что сейчас услышу то, ради чего ходил вокруг неё все эти недели.
И почему-то больше не было азарта охотника. Было что-то совсем другое — тихое и важное, от чего у меня перехватывало горло.
— Я
не та
, за кого меня тут держат, Марк, — сказала она. — И не та, за кого ты меня, наверное, уже принял. Девочка из «Д», которой просто повезло с ракеткой и ударом. — Она наконец повернулась ко мне. — В России мою семью знали под другой фамилией. Старой.
Очень старой
.
И она её назвала.
Я не из тех, кого легко удивить. Я вырос среди фамилий, которые для остального мира — строчки в деловых новостях. Я с детства сидел за одним столом с людьми, которых боится половина страны. Меня не впечатляют имена.
Это имя меня
впечатлило
.
Потому что это была не просто «старая фамилия». Это была
легенда
.
Из тех, что произносят с придыханием даже такие, как мой отец, — а мой отец не произносит с придыханием ничего.
Династия, которая лет двадцать назад тихо, без скандала, свернула всё в России и исчезла с радаров так чисто, будто её и не было. О них перестали говорить, потому что говорить стало не о чем — они просто растворились.
Я думал, это легенда. Полузабытый миф, которым пугают на советах директоров.
А легенда сидела сейчас рядом со мной, в дешёвых шортах, со сломанной ракеткой в руках, в резиденции для нищих стипендиатов.
— Те самые? — выговорил я. Глупо. Но ничего умнее в голове не нашлось.
—
Те самые
, — кивнула она. И в этом кивке было столько усталости, что я понял: она не хвастается. Для неё это не предмет гордости. Это груз.
Я молчал, переваривая. Складывая паззл, который не сходился у меня с первого дня.
Ракетка, которой нет у наследников династий.
Стать, которой не научишь.
То, как она держалась с Кристиной — не как соперница, а как королева, которой надоел дешёвый балаган.
То, как ей было плевать на статус, за который тут готовы драться, — потому что у неё этого статуса было столько, что хватило бы скупить весь этот кампус с потрохами.
Я-то, дурак, всё гадал, из какого она круга. А она была выше любого круга.
Выше меня
. Выше моего отца. Выше всей этой «Аксиомы» вместе с попечительским советом.
И всё это время позволяла нам считать себя
нищенкой
.
— Почему, — спросил я, и голос вышел хриплым. — Почему ты здесь? В «Д»? Зачем тебе это всё — лекции, турнир, общага, когда ты могла бы…
— Купить этот университет и не заметить? — закончила она. — В том-то и дело, Марк. Я всю жизнь могла всё. И всю жизнь
не могла ничего
.
Она помолчала.
— Знаешь, как это — когда за тебя решено всё, ещё до твоего рождения? Где ты будешь учиться. С кем дружить. Кого полюбишь — точнее, за кого тебя выдадут, потому что любовь в моём мире не предусмотрена бюджетом. Как ходить, как говорить, как держать вилку, как улыбаться нужным людям. Я не выбирала ничего.
Ни-че-го
. За меня всё выбирали — и всегда «ради меня», «ради семьи», «ради имени». — Она сжала обломок ракетки. — Меня любили. По-настоящему. Просто любовь в таких семьях выглядит как очень красивая, очень дорогая
клетка
.
Вот тут меня и накрыло — по-настоящему. Сильнее, чем фамилией.
Потому что я вдруг понял.
Понял всё — про «больше так не делай», про «я сама», про то, как она каждый раз вспыхивала, когда я решал за неё.
Я-то думал, это гордость. Характер. А это было единственное, что у неё когда-либо было
своего
. Право сказать «я сама». Право решить за себя.
Она вырвала его зубами из той золотой клетки — и приехала сюда, в нищую резиденцию, под чужим именем, чтобы впервые в жизни прожить хоть кусок жизни как человек, а не как фамилия. Заслужить место своей игрой, а не приданым. Быть
никем
— и наконец-то быть собой.
А я приходил и раз за разом отбирал у неё это единственное. Защищал, не спрашивая. Решал, не спрашивая. Точь-в-точь как те, от кого она сбежала.
— Поэтому я никому не говорю, — продолжила она тихо. — Стоит этому всплыть — и всё. Конец. Здесь сразу увидят не меня, а фамилию. Начнут лебезить, набиваться, использовать. А ещё… — она запнулась, и впервые в её голосе мелькнуло что-то похожее на страх. — Есть причины, по которым моей семье лучше оставаться легендой. Серьёзные. Ты не представляешь, что начнётся, если кто-то поймёт, кто я. И не дай бог, если не тот человек.
— Кто ещё знает? — спросил я.
Она посмотрела на меня. Долго.
— Теперь? — сказала она. —
Только ты
.
И вот это — это «только ты» — ударило меня сильнее всего, что было до этого. Сильнее фамилии, сильнее легенды, сильнее всего.
Она. Доверила. Это. Мне.
Мне — человеку, который превращал каждую близость в трофей. Который сбежал с ночного корта, испугавшись чужого фонаря. Который грубил, чтобы не сказать настоящего. Из всех людей на свете она выбрала отдать своё единственное, самое опасное знание — мне.
Я не знал, что с этим делать. Я, который всегда знал, что делать.