Страница 29 из 71
Глава 14. Кто ты
В полуфинал я вышла — и кампус наконец перестал понимать, как ко мне относиться.
Презирать девочку из «Д» больше не получалось: презирать ту, что вынесла половину сетки, включая вторую ракетку свиты Кристины, — это уже не снобизм, а отрицание очевидного.
Но и принять меня они не могли: я по-прежнему жила в нижней резиденции, ходила без логотипов и не лебезила ни перед кем. Я не вписывалась ни в одну из их привычных
полок
, и это бесило их куда больше, чем если бы я просто проигрывала.
Котировки на меня в студенческом приложении сошли с ума. Лиза, моя верная разведка, докладывала сводки с горящими глазами:
— Уже два к одному! Понимаешь? Ещё неделю назад тебя в грош не ставили, а теперь на тебя ставит половина курса. Ты знаменитость, Арина.
— Я
аномалия
, — поправила я. — Знаменитости вписываются. Аномалии — нет.
Будни между тем шли своим чередом, и это спасало. Лекции, где я по-прежнему была лучшей и где Маргарита Аркадьевна по-прежнему меня ненавидела — теперь молча, затаённо, как ненавидят то, что не получилось сломать.
Сессия. Конспекты. Тренировки у Сан Саныча, который, глянув на меня после четвертьфинала, проворчал только: «Вытащила на характере. Характер — это хорошо. Но в полуфинале одного характера мало.
Соберись
».
Я собиралась. Честно. Получалось плохо — потому что между мной и сосредоточенностью теперь постоянно вставал один и тот же человек.
После библиотеки мы не объяснялись. Мы вообще не очень умели объясняться — это я сказала ему сама, и это было чистой правдой. Но что-то изменилось. Лёд, который я так старательно намораживала, дал
течь
, и я чувствовала, как при каждой случайной встрече в коридоре, в столовой, на тренировке между нами протягивается невидимая, гудящая нить.
Я говорила себе, что держу дистанцию. Я даже почти её держала.
А потом он подловил меня у перехода к спортивному корпусу.
Был тот пустой послеобеденный час, когда все на парах, а я шла с тренировки одна — короткой галереей между корпусами, застеклённой, увитой плющом, по-своему красивой.
Я даже не услышала его. Просто между двумя шагами меня вдруг мягко, но неотвратимо развернуло, прижало спиной к тёплому от солнца стеклу, и надо мной оказалось его лицо.
— Ты от меня бегаешь, — сказал он. Не обвиняюще. С каким-то почти весёлым укором.
— Я хожу по своим делам. Если наши дела пересекаются — это
твоя
проблема.
— Врушка. — Он улыбнулся, и это была не та холодная усмешка, которую он носил для всех. Другая. — Ты всю неделю смотришь на меня так, будто ждёшь, что я подойду. И злишься, что я не подхожу.
— Какая самонадеянность.
— Огромная, — согласился он. —
Фамильная.
И
поцеловал
меня.
Не как в библиотеке — не зло, не на доказательство. Медленно. Почти нежно.
Так, будто у нас была вся жизнь впереди и совершенно некуда спешить. Я не оттолкнула — рука сама поднялась к его груди, но не для того, чтобы отодвинуть. Просто чтобы почувствовать, как под ладонью колотится его сердце, — так же быстро, как моё.
Это было опасно. Это было куда опаснее любой грубости. Потому что грубости я умела сопротивляться, а вот этому — нежности, в которую он, кажется, и сам
не верил
, — нет.
Когда он отстранился, у меня кружилась голова.
— Вот, — сказал он тихо, проведя большим пальцем по моей нижней губе. — А теперь самое интересное. Я зайду за добавкой.
Завтра
. И в этот раз, куколка, ты сама меня впустишь — потому что захочешь. Без всяких «я сама».
— Самоуверенный мажор.
— Я просто
хочу
… — начал он — и осёкся.
На долю секунды мы оба замерли. Фраза оборвалась сама, он не дал себе её закончить — я видела это по тому, как метнулось что-то в его глазах, как он на миг растерялся, впервые на моей памяти.
Хотел договорить — и в последний момент захлопнул это в себе, как захлопывают дверь перед сквозняком. Хотел замять, переиграть в шутку.
Я не дала.
— Завтра… Только учти, мажор: эта дверь открывается изнутри. Захочу — впущу. Не захочу — будешь стучать.
И ушла, унося под рёбрами это его оборванное, недоговорённое «я просто хочу».
Самое опасное в нём было не то, что он говорил. А то, чего он себе сказать
не позволял
. Потому что в этом проглоченном, недодуманном «хочу» я расслышала куда больше, чем он вложил бы в любые слова, — и это пугало и кружило голову сильнее любого поцелуя.
Я улыбалась всю дорогу до «Д», как дура.
Впервые
за всё это время — по-настоящему.
Знала бы я, что улыбаться осталось недолго.
Потому что галерея была застеклённой и просматривалась насквозь. И в дальнем её конце, у колонны, стояла Кристина.
Я её не заметила. А она видела всё — и поцелуй, и мою руку на его груди, и его лицо, которое он не показывал больше никому.
Видела то, чего не прощают. Не потому, что любила его, — Кристина не умела любить. А потому, что я взяла то, что по всем правилам её мира принадлежало ей. Я, девочка из «Д». Из ниоткуда.
Об этом я узнаю позже.
А пока я спала в ту ночь лучше, чем за все недели в «Аксиоме».
Наутро всё было
кончено
.
Я поняла это, едва войдя в раздевалку спортивного корпуса перед тренировкой. По тому, как замолчали девчонки. По тому, как кто-то слишком старательно отвёл глаза.
Мой шкафчик был приоткрыт. Замок — аккуратно, со знанием дела вскрыт.
А на скамейке перед ним лежала моя ракетка.
Точнее, то, что от неё
осталось
.
Её не просто сломали. Над ней поработали — методично, со вкусом, с ненавистью.
Струны были изрезаны и торчали во все стороны рваной паутиной. Обод — переломлен в двух местах, дерево раскрошено, будто по нему били чем-то тяжёлым, снова и снова. Ручка, моя ручка, подогнанная под мою ладонь годами, треснула вдоль.
Я стояла и смотрела на неё, и мир вокруг как-то отдалился, стал ватным и беззвучным.
Понимаете, я не плакала из-за йогурта. Не дрогнула под травлей Маргариты. Пережила Дамира в тёмном коридоре, переживала и не такое.
Я думала, что меня вообще нельзя пробить, — я двадцать лет тренировала эту неуязвимость.
А тут —
сломалась
. Из-за куска дерева и графита.
Потому что это был
не кусок дерева
.
Эта ракетка была единственной вещью из той, другой жизни, которую я взяла с собой. Единственной ниточкой, связывавшей меня с тем, кем я была до всех этих масок, имён и стен.