Двойная ошибка

Глава 13. Четвертьфинал

В день четвертьфинала я впервые в жизни вышла на корт

не готовой

.

Тело было готово — отдохнувшее, размятое, послушное. А вот голова —

нет

. Голова осталась там, в библиотеке, между пыльных стеллажей, и упрямо отказывалась возвращаться.

Я ненавидела себя за это.

Корт всегда был моим единственным чистым местом — восемнадцать метров, где не существовало ничего, кроме мяча и меня. Где я была собой, целиком, без остатка.

Я приехала сюда именно за этим: чтобы хотя бы здесь, на этом зелёном прямоугольнике, меня никто не мог достать.

А теперь меня доставали

даже тут

.

Стоило мне поймать ритм разминки, как услужливая память подсовывала

детали

. Тёмный проход. Корешки книг под ладонями. Его ладонь на моём рту. Его голос у самого уха.

«Тихо»

.

И этот запах — его, пота, пыли и моей возбуждённости. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, хотя на солнце было жарко, и сбилась с дыхания прямо посреди корта. Мышцы живота непроизвольно напряглись, вспоминая, как он врывался в меня, и я чуть не уронила ракетку.

Я тряхнула головой, отгоняя это. Соперница уже выходила на корт.

И самое унизительное было даже не в том, что меня выбивало из колеи. А в том, что выбивать, по-хорошему, было особо нечем.

Опыта у меня — всего ничего. Один парень, давно, в прошлой жизни, за границей, — и тот вспоминался теперь как пресная страница, которую перелистнул и забыл, даже не дочитав.

Вежливо, аккуратно, забываемо.

До оргазма, если уж быть до конца честной с собой — а на корте я привыкла быть честной, — я умела доводить себя только сама. Спокойно, по-деловому, как принимаешь душ перед сном. Знала своё тело как инструмент: что нажать, что подкрутить, чтобы сработало.

А он... он просто взял и сломал этот инструмент. Он не нажимал и не крутил — он играл на нём, как на скрипке, вытягивая звуки, которых я в себе не подозревала.

Он превратил моё тело из предсказуемого механизма в хаотичный, кричащий от удовольствия оркестр, и это было так страшно и так офигенно одновременно, что до сих пор от одной только мысли об этом у меня дрожали колени.

И вот это пугало меня даже больше, чем его взгляд. Оказалось, я понятия не имела, на что способно моё собственное тело.

Двадцать лет считала, что знаю о себе всё, держала себя в кулаке, — а узнала только теперь. И узнала, из всех людей на свете, от

него

. От наглого наследника, который через час будет смотреть на меня с трибуны так, будто я его собственность.

Это было невыносимо. И — что хуже всего — это работало против меня прямо сейчас, на корте.

Соперница уже разминалась у задней линии.

Её звали Алиса — высокая и очень ненатуральная блондинка из свиты Кристины, та самая, что когда-то фыркнула за её спиной в моей комнате.

Вторая ракетка их кружка, крепкая, злая, мотивированная вдвойне: за себя и за свою королеву, которой не терпелось увидеть, как девочку из «Д» наконец вынесут с корта. Алиса вышла с таким лицом, будто ей лично поручили восстановить справедливость мироздания.

В другой день я бы разобрала её за полчаса.

Но не сегодня.

Первый гейм я отдала просто потому, что на подаче в решающий момент перед глазами вместо мяча встало

его лицо

. Я подала в сетку — глупо, по-детски, как новичок. Трибуны удивлённо загудели. Алиса воспрянула.

— Соберись, — прошипела я себе под нос.

Не собралась.

Второй гейм дался с трудом, я еле выцарапала его на балансе. Третий снова отдала. Алиса играла не лучше обычного — она играла как всегда, средне, предсказуемо.

Просто проигрывала ей я.

Сама себе

. Своей собственной голове, которая выбрала самый неподходящий момент, чтобы прокручивать вчерашнее в мельчайших, обжигающих подробностях.

А потом я подняла глаза на трибуны. И стало хуже.

Потому что он был

там

.

Марк сидел не с верхушкой — чуть в стороне, один, локти на коленях, и смотрел на меня. Не как зритель смотрит на матч. Совсем не так.

Он смотрел на меня тем самым тяжёлым, тёмным взглядом, в котором не было ни капли спортивного интереса, — взглядом человека, который вчера держал ладонь на моём рту и точно знал, какие звуки эта ладонь заглушала.

Он смотрел на меня так, будто мысленно повторял вчерашнее. Прямо здесь. На глазах у всего кампуса. И не скрывал этого.

И тут меня накрыло. Не просто вспышка, а целый пожар.

«Блядь, какая ты узкая»

, — шептал он мне в ухо, и я снова почувствовала, как он входит в меня, как он раздвигает меня, как я выгибаюсь, впиваясь ногтями в полки.

Жар хлынул в низ живота так сильно, что я пошатнулась. На секунду мир померк, и я снова была там, в узком проходе, а не на солнечном корте, и единственное, чего я хотела, — чтобы он никогда не останавливался.

Я сглотнула, пытаясь вернуться в реальность, и почувствовала, как горят щёки. Он видел всё. Этот сукин сын видел всё.

Наши взгляды встретились через весь корт. Уголок его рта дёрнулся вверх — медленно, нагло,

понимающе

. Он видел, что я плыву. Он видел, почему. И ему это, чёрт возьми, нравилось.

Вот тут во мне что-то и переключилось.

Потому что одно дело — проигрывать собственной голове. И совсем другое — проигрывать у него на глазах, давая ему повод думать, что он сломал не только мою оборону в библиотеке, но и меня саму. Что теперь стоит ему появиться на трибуне и похабно ухмыльнуться — и я разваливаюсь.

Вот уж нет.

Я отвернулась от трибун. Намеренно, всем корпусом — так, чтобы он видел мою спину и понял, что его вычеркнули. Я закрыла глаза на одну секунду и сделала то, чему меня учили с детства, задолго до «Аксиомы»: убрала всё лишнее. Отца, фамилию, прошлую жизнь, Кристину, Маргариту. И его. Особенно его.

Осталось

восемнадцать метров. Мяч. И я.

Когда я открыла глаза, на корте больше не было девочки, которую вчера зажали между полок. Была

теннисистка

.

Алиса этого ещё не знала, но матч уже закончился — вот в эту самую секунду.

Я взяла следующий гейм. Потом ещё. Я не громила её — на это уже не оставалось ни сил, ни запаса по сетке, я слишком много отдала вначале.

Я просто играла чисто, цепко, вытягивая каждый розыгрыш на зубах, на одной воле, заставляя её ошибаться, дожимая на тай-брейке.

Это была работа. Тяжёлая, неблагодарная, без вдохновения. Каждое очко я выгрызала отдельно, как будто заново училась играть.