Двойная ошибка

Я чувствовал, как дрожат её колени, как она пытается заставить меня двигаться быстрее, взять её, но это была моя игра.

— Ты

хочешь

, чтобы я тебя трахнул? — прошипел я, и она ответила тихим, сдавленным всхлипом, который был громче любого крика.

Я начал играть. Чуть входя головкой и снова выходя, слушая, как она скулит в моей ладони от бессилия и желания.

Блядь, это было лучше любого секса. Эта власть над ней, это знание, что она готова на всё прямо сейчас, — меня самого прошибало током, и я с трудом сдерживался, чтобы не кончить, даже не войдя до конца.

Я провёл головкой по её мокрым складкам, чувствуя, как она открывается навстречу, как буквально сосёт меня, пытаясь втянуть внутрь. Я чуть не кончил от одного этого вида, от одного этого ощущения.

Я чувствовал, как она мокреет ещё сильнее, как её соки обволакивают меня, и блядь, это было так охуенно, что я едва не потерял контроль. Я хотел растянуть эту муку навсегда.

— Господи, блядь,

какая

ты..., — выдохнул я, и это было всё, что я мог выдавить из себя.

И без дальнейших церемоний я вошёл в неё одним жестоким, глубоким толчком. Блядь, как же я этого ждал. Она была горячей, узкой, и её мышцы сжались вокруг меня так, что у меня перехватило дыхание.

Она вскрикнула прямо в мою ладонь, и я начал двигаться. Жёстко. Резко. Каждый толчок — это ответ на её "больше так не делай". Каждый удар бедром о её ягодицы — это доказательство, что я не убегу.

Я трахал её здесь, в тишине, пахнущей пылью и знаниями, и это было грязнее и честнее любого разговора.

Рядом кто-то кашлянул, и я только сильнее прижал её к полке, ускоряя темп. Я чувствовал, как она близка, как её тело напряжено до предела.

— Блядь, какая ты узкая, — выдохнул я ей в ухо, и от этих слов она вздрогнула, выгнула спину дугой, впиваясь ногтями в деревянные полки, и запрокинула голову мне на плечо. Её приглушённый стон пронзил мою ладонь, и мне пришлось прижать её сильнее, чтобы заглушить звук.

И тут хуйня началась.

Я собирался трахать её долго, методично, выжимая из неё каждую каплю стона, заставляя молить о пощаде.

Но она начала сжиматься внутри, ритмично, и каждый такой сжим выбивал из меня порцию контроля. Мой темп сбился. Она сводила меня с ума. Я был на грани.

Я перестал быть холодным расчётом и превратился в животное, которое просто берёт. Я забыл про библиотеку, про охрану, про отца.

Было только её тело, её тепло и то, как я теряю себя в ней с каждым толчком.

Я хотел замедлиться, не мог.

Я хотел быть сильнее, не получалось.

Она

трахала

меня. Просто потому что это

она

.

— Вот так, моя девочка, — прошептал я, чувствуя, как от этих слов она сжимается внутри ещё сильнее.

Я чувствовал, как её внутренние мышцы начинают сокращаться в преддверии оргазма. Её тело начало сотрясаться в беззвучной конвульсии, и я почувствовал, как она сжимается внутри меня, и это стало моим концом.

В последнюю секунду, когда сперма уже била ключом, я еле успел вытащиться, обхватив себя ладонью, и кончил ей на спину, на измятую футболку, тяжело дыша ей в затылок.

Мы стояли так, слипшиеся, тяжело дышащие, а потом я медленно убрал руку. Она не закричала. Она просто тяжело оперлась о стеллаж, переводя дух, и я увидел, как по её шее стекает пот.

И я усмехнулся. Вот тебе и

"не лезь".

…Потом мы стояли, тяжело дыша, в этом узком тёмном проходе, и в первый раз за всё время я не знал, что сказать.

Обычно я знал. Обычно у меня была наготове ленивая фраза, шутка, что-нибудь, что превратит случившееся в очередную лёгкую победу и вернёт мне контроль.

Сейчас в голове было пусто. Пусто и оглушительно ясно.

Это была

не победа

. Это вообще было не про победу.

Я смотрел на неё — растрёпанную, раскрасневшуюся, с искусанными губами, всё ещё держащуюся за мои плечи, — и понимал с ужасом, что слово «желание», за которое я цеплялся столько недель, окончательно перестало налезать на то, что со мной творилось.

Я хотел сказать ей это. Впервые в жизни мне хотелось сказать женщине что-то настоящее.

Я открыл рот.

— Не надо, — сказала она тихо, отстраняясь и поправляя одежду быстрыми, точными движениями. — Что бы ты сейчас ни собирался сказать — не надо.

Не порти.

— Арина…

— Я серьёзно. — Она подняла с пола книгу, прижала её к груди — снова щит, снова броня, как будто и не было ничего. — Это, — она кивнула в пространство между нами, — пусть остаётся тем, что это есть. Без слов. Слова мы с тобой произносить

не умеем

. У нас выходит либо «трофей», либо «не лезь».

Она была права. И всё равно от её правоты у меня внутри что-то нехорошо заныло.

— Спасибо за… — она чуть усмехнулась, подбирая слово, — …убедительную аргументацию. В кусты ты, признаю, не сбежал.

И ушла.

Первой

. Спокойно, собранно, оставив меня одного между пыльных стеллажей — ровно так, как три дня назад на корте оставил её я.

И только тогда, глядя ей вслед, я понял, как это, чёрт возьми, паршиво —

когда уходят от тебя

.

Она мне это

вернула

. Той же монетой, до копейки.

И я, кажется, заслужил.

Я стоял в темноте между полок, в библиотеке, где «всё про репутацию и наследование доверия», и впервые в жизни думал не о том, как бы не спалиться перед отцом.

Я думал о том, как сделать так, чтобы она

перестала уходить

.

И не имел ни малейшего понятия, как. Потому что для этого, кажется, нужно было разучиться быть

собой

.