Страница 25 из 71
Глава 12. Ближе
Марк
«Больше так не делай».
Три дня. Три дня эти четыре слова крутились у меня в голове
на повторе
, как заевшая пластинка, и я ничего не мог с этим поделать.
Я привык, что женщины благодарят.
Я заступился за неё — публично, перед всем курсом, поставив на кон собственное имя и настроение отца, который терпеть не может, когда я «свечусь» из-за кого-то.
Любая другая на её месте растаяла бы. Прижалась бы. Сказала бы «спасибо, ты мой герой» тем особым голосом, после которого всё обычно и происходит.
А эта посмотрела на меня так, будто я её
ударил
. И сказала — больше так не делай.
«Ты отбираешь у меня единственное, что у меня есть, и называешь это заботой».
Я не понимал. Я в бешенстве не понимал, что не так. Я сделал хорошо. Я защитил. А получилось — будто
отнял
.
И хуже всего было то, что где-то очень глубоко, там, куда я предпочитал не заглядывать, я её понимал. Понимал — и от этого бесился ещё сильнее.
Три дня я не находил себе места. Я загонял себя на тренировках, я был резок с Тимом, я отшил Кристину так, что она хлопнула дверью, — а легче не становилось.
Меня тянуло к ней с силой, которой я не мог ни объяснить, ни простить себе. Это уже не было похоже на
охоту
. Охота — это когда ты хочешь поймать. А я… я не хотел её ловить.
Я хотел, чтобы она перестала смотреть на меня как на человека, который
всё портит
.
Что было совсем уж ни в какие ворота. Потому что именно таким человеком я для неё, кажется, и был.
Я нашёл её в библиотеке.
Не искал — так я себе сказал. Просто зашёл взять материал к сессии и увидел её в дальнем конце, в проходе между высокими стеллажами, где почти никто не бывает. Она стояла спиной, вытягивая книгу с верхней полки, — собранная, сосредоточенная, в этой своей вечной броне.
Я смотрел на её спину, на то, как натянулась футболка, когда она тянулась, и мысленно рвал её на себе. Три дня.
Три дня я только и делал, что представлял, как врываюсь в её комнату, как срываю с неё эту дурацкую одежду, как заставляю кричать моё имя.
Я презирал себя за это, за то, что превращаю её в объект своих грязных фантазий, но мой организм, наглый сука, слушал только одно.
Я стоял тут, в тишине библиотеки, и чувствовал, как напрягается в штанах, и ненавидел её за то, что она заставляет меня хотеть её так сильно, и ненавидел себя за то, что я такое предсказуемое животное.
Я должен был развернуться и уйти.
Я
пошёл
к ней.
— Заблудился? — спросила она, не оборачиваясь. Услышала. Конечно, услышала — она всё всегда слышала. — Художественная литература в другом крыле. Тебе, наверное, туда. Что-нибудь про героев.
— Смешно.
— Я стараюсь. — Она наконец обернулась, прижимая книгу к груди как щит, и посмотрела на меня тем самым ледяным взглядом, от которого мне хотелось одновременно отступить и сократить расстояние до нуля. — Что тебе нужно, Марк?
Хороший вопрос. Если бы я сам знал ответ.
— Поговорить.
— Мы поговорили. В коридоре. Я всё сказала.
— Ты сказала. Я — нет.
— А мне неинтересно. — Она шагнула, чтобы обойти меня. — Извини, у меня сессия и четвертьфинал. В отличие от некоторых, мне мою репутацию никто не подарил вместе с фамилией. Мне её зарабатывать.
Это задело. Она умела бить точно — всегда находила то место, где тоньше всего.
— Стой, — я перегородил проход.
— Опять? — Она вскинула бровь, и в голосе зазвенело презрение, отточенное, как лезвие. — Что на этот раз? Решишь за меня, куда мне идти? Или, может, сразу за меня и книгу прочитаешь?
— Арина.
— Знаешь, что самое жалкое? — Она смотрела мне прямо в глаза, без страха, и каждое слово било наотмашь. — Ты приходишь сюда что-то «выяснять», строишь из себя бог знает кого. А чуть запахнет настоящим — ты первый
в кусты
. Как тогда. На корте. Помнишь, как ты бежал? — Она усмехнулась, холодно, безжалостно. — Сейчас, наверное, снова в кусты соберёшься.
И вот тут что-то во мне оборвалось.
Три дня сдерживания. Три дня этого «больше так не делай», этого её презрения, этой проклятой брони, которую я не знал, как пробить. И вот это — «в кусты». Она назвала меня
трусом
. Снова. В лицо.
Что угодно, только
не это
.
— В кусты, говоришь, — сказал я тихо, и сам не узнал свой голос. — Сейчас покажу тебе, что такое
в кусты
.
Я шагнул вперёд. Она — назад, инстинктивно, и упёрлась лопатками в стеллаж, и книга выпала у неё из рук, глухо стукнув о ковролин. Высокие полки скрыли нас от всего мира — узкий тёмный проход, пыль, корешки, тишина читального зала в двух шагах и за ней.
— Здесь люди, — выдохнула она, но не оттолкнула. Я чувствовал, как часто бьётся жилка у неё на шее.
— Вот именно, — сказал я, наклоняясь к её уху. — Здесь люди. Через две полки. И тебе придётся очень, очень тихо. — Я положил ладонь ей на талию, и она вздрогнула — не от страха. — Никто никуда не убежит. Слышишь? Никто.
На этот раз я никуда не уйду.
Хоть всю библиотеку сюда приведи.
Я не целовал её. Хуй с ними, с поцелуями. Я просто развернул её лицом к стеллажу и рванул на ней штаны. Ткань затрещала, но мне было похуй. Она попыталась вырваться, но я прижал её грудью к холодным корешкам книг, одной рукой держа за талию, а другой — зажав ей рот, чтобы не визжала.
— Тихо, — прошипел я ей в ухо, чувствуя, как она дрожит подо мной, и эта дрожь была лучше любого наркотика. — Хочешь, чтобы весь читальный зал сбежался смотреть, как я трахаю тебя здесь, между полок?
Она замерла, и я почувствовал, как её тело перестало бороться и вместо этого подалось
навстречу
.
О да, куколка, тебе нравятся грязные фразочки.
Вот это я понимаю. Это было всё, что мне нужно. Я расстегнул джинсы одной рукой, и мой член, уже твёрдый до боли, выскочил наружу.
Я не вошёл сразу. Я провёл им по её мокрым губам, вверх и вниз, медленно, дразня нас обоих. Я чувствовал, как она подаётся бедрами назад, пытаясь захватить, но я отстранялся, заставляя её ждать.
—
Проси
, — прошептал я ей в ухо.
Она только захныкала в мою ладонь, и это было лучше любого "да". Я прижал его к её мокрой щели, водя взад-вперёд, но не входя. И от одного только вида, как она раскрывается подо мной, у меня предательски сводило живот.
Я пошлёпывал своим готовым взорваться членом по её складочкам, задевая клитор.