Двойная ошибка

Он преодолел последний шаг и поцеловал меня — но не так, как вчера. Вчера это была драка, борьба, кто кого. А сейчас в этом не было ни капли войны. Только голод, который он наконец перестал прятать, и что-то ещё под ним, отчего у меня подкосились колени по-настоящему.

Он медленно опустился на колени, не сводя с меня глаз. В свете тусклого фонаря его лицо казалось почти неземным, а взгляд — настолько пронзительным, что я невольно сделала шаг назад, но он поймал мою ногу, не давая уйти.

— Куда это? — прошептал он, и его голос был хриплым от желания. — Я же сказал, что сегодня не буду тебя заставлять. Сегодня я просто буду делать. По-настоящему.

Он поднял моё колено и закинул его себе на плечо. Я вздрогнула от неожиданности и от того, насколько интимным было это положение.

Я была полностью открыта перед ним, уязвимая, и впервые за долгое время я не пыталась это скрыть.

— Марк, — выдохнула я, но это было не возражение. Это было просто его имя на моих губах.

— Тихо, — сказал он, и его дыхание опалило меня сквозь тонкую ткань шорт. — Сегодня будешь просто чувствовать.

И он принялся целовать меня — не губами, а языком, через ткань. Я вздрогнула всем телом, и он почувствовал это. Я чувствовала его улыбку против моей кожи, и это одновременно и бесило, и возбуждало до предела.

— Ты мокрая, Арина, — прошептал он, сдвигая ткань в сторону. — Даже через шорты это чувствую. Ты целый день думала обо мне, да?

Я не могла ответить. Я могла только дышать — тяжело, прерывисто, и цепляться в его волосы, когда его язык наконец коснулся меня.

Он начал медленно — слишком медленно, мучительно. Вылизывал меня словно деликатес, который хотел попробовать на вкус как можно дольше. Его язык двигался по моим складкам, изучая каждый изгиб, каждую выпуклость, и я дрожала всем телом, едва стоя на ногах.

— Ты так вкусно пахнешь, — прошептал он, делая паузу. — Как женщина. Настоящая женщина, а не девочка, которой ты пытаешься казаться.

И он снова принялся за дело — на этот раз более настойчиво.

Его язык нашёл мой клитор, и я вскрикнула, сжимая его волосы в кулаках. Он начал водить по нему круговыми движениями — медленно, потом быстрее, то ослабляя нажим, то усиливая его, пока я не стала просто трястись в его руках.

— Тебе нравится, да? — спросил он, и я едва расслышала его сквозь гул в ушах. — Скажи, что ты течёшь от моего языка.

— Да, — выдохнула я. — Да, боже, да.

Он засмеялся — тихо, самодовольно, и это должно было меня разозлить, но я была слишком далеко, чтобы злиться. Я была в другом мире, мире, где существовало только его лицо между моих ног и волны удовольствия, которые накатывали одна за другой.

Его пальцы присоединились к языку — один вошёл внутрь меня, затем второй, и он начал двигать ими в такт движениям языка. Я почувствовала, как напряжение нарастает где-то глубоко внутри, как сжимаются мышцы, как поднимается волна, которая вот-вот накроет меня с головой.

— Всё, Арина, — прошептал он, чувствуя моё состояние. — Давай. Сейчас.

И он ускорил движения, его язык стал ещё настойчивее, а пальцы — глубже, и я не смогла сдержаться. Я закричала — громко, беззастенчиво, не заботясь о том, кто может услышать, и оргазм накрыл меня с такой силой, что я едва не упала.

Он держал меня, не давая упасть, продолжая ласкать меня языком, пока я не перестала дрожать.

Когда я наконец пришла в себя, он поднялся на ноги, вытер губы тыльной стороной ладони и поцеловал меня — на этот раз нежно, почти трепетно, и я почувствовала на его губах свой собственный вкус.

— Теперь по-настоящему, — прошептал он, и в его голосе была не наглость, а какая-то странная, почти нежная уверенность.

…Я ещё не успела до конца прийти в себя, когда где-то у главного корпуса хлопнула дверь. Голоса. Шаги охраны — далёкие, но приближающиеся, обходящие территорию по периметру.

Марк вскинул голову. И я увидела, как наваждение в его глазах гаснет, сменяясь чем-то другим — холодным, привычным, расчётливым.

— Чёрт, — выдохнул он, отстраняясь. — Охрана. Если нас тут поймают вдвоём ночью — к утру весь кампус будет знать. И отец.

И — вот оно — то самое слово.

Отец

. Кампус. Не «как ты?», не «идём вместе», не «спрячемся». А мгновенный, отработанный расчёт человека, для которого репутация всегда будет важнее того, что он только что чувствовал.

— Тебя одну тут спишут на тренировку. А меня рядом — нет.

И ушёл. Быстро, не оглядываясь, растворился в темноте между кортами за секунду до того, как луч фонаря охранника лёг на дорожку.

А я

осталась

.

Одна. На холодном ночном корте, ещё дрожащая, ещё не остывшая от его рук, — и уже совершенно ледяная внутри.

Охранник прошёл мимо, скользнул по мне лучом, узнал «ту девочку из «Д», что вечно тренируется», махнул рукой — мол, заканчивай — и побрёл дальше. Меня и правда списали на тренировку. Как Марк и сказал.

Всё верно рассчитал. Он всегда всё верно рассчитывал.

Я подняла с земли свою ракетку, медленно убрала её в чехол, и руки у меня больше не дрожали.

Странная штука —

стыд

. Он отлично отрезвляет.

Я думала, хуже всего вчера, когда он спрятал близость за словом «трофей». Оказалось, нет. Хуже всего — вот так.

Когда тебя доводят до края, до полной, беззащитной открытости, — а потом просто

уходят

. Потому что чужой отец и чужая репутация всегда, всегда будут весить больше, чем ты.

Я запомнила это чувство.

И дала себе слово, что больше никогда, ни на одном корте этого мира, не позволю ему оставить меня вот так — одну.

Урок усвоен.

Дорого, но усвоен.