Страница 19 из 71
Глава 9. Пара
Парный финал группового этапа я пришла смотреть, твёрдо сказав себе, что иду исключительно за
разведкой
.
Изучить соперников. Понять, как тут играют всерьёз. Сугубо профессиональный интерес, ничего личного — так я объясняла это Лизе, и так почти убедила саму себя, пока Марк и Тим не вышли на корт.
И вот тут профессиональный интерес дал трещину.
Я видела, как Марк двигается, и раньше — на тренировках, в той злосчастной паре.
Но одно дело спарринг, и совсем другое — игра, в которой он выкладывался по-настоящему.
Они с Тимом были машиной. Тим — лёгкий, болтливый, обманчиво расхлябанный, гонял по задней линии и сыпал шуточками в перерывах, и публика обожала его за это. А Марк брал сетку. И у сетки он был
страшен
— собранный, хищный, без капли той ленивой скуки, что таскал по коридорам.
Каждый его удар с лёта был коротким, злым, окончательным. Он накрывал половину корта одним шагом. Он читал чужую подачу за долю секунды до удара.
Они с Тимом понимали друг друга без слов — взгляд, кивок, едва заметный жест ракеткой, — два человека, сыгранные до того, что становились одним целым. Я невольно залюбовалась этим: не им даже, а
слаженностью
, той редкой вещью, которую не купишь и не подделаешь.
Он был
хорош
— по-настоящему, не по праву рождения, а потому что вложил в это годы. И это бесило меня едва ли не больше всего: было бы куда проще презирать его, окажись он пустышкой с ракеткой за папины деньги. Но он не был пустышкой. Вот в чём беда.
И я поймала себя на том, что смотрю уже не на игру.
Я смотрю на
него
. На то, как перекатываются мышцы под мокрой футболкой, как он откидывает влажные волосы со лба между розыгрышами, как усмехается Тиму после удачного очка — и усмешка эта, открытая, мальчишеская, не имеет ничего общего с той холодной маской, которую он носит для всех остальных.
Вот таким, наверное, он был до того, как мир начал прогибаться под него и приучил скучать.
Живым
. И от этого зрелища у меня предательски сжималось что-то под рёбрами.
Лиза что-то восторженно тараторила про счёт.
Я не слышала.
Я слишком поздно поняла, что разведка провалилась по всем фронтам — и что я уже несколько минут просто пожираю его глазами, как голодная.
А ещё позже поняла, что он это заметил.
Он подавал на матч-болл — и за секунду до подброса нашёл меня взглядом на трибуне. Через весь корт. Поймал на горячем. И уголок его рта дёрнулся вверх — той самой усмешкой, от которой у меня всё переворачивалось, теперь уже адресованной не Тиму, а мне.
А потом подал навылет и выиграл.
Трибуны взорвались. Чемпионы, два года подряд, непобедимый дуэт — кампус ликовал, девицы визжали, Тим раскланивался и посылал воздушные поцелуи.
Я воспользовалась суматохой, чтобы сбежать, — мне срочно нужен был воздух, тишина и серьёзный разговор с собственным взбунтовавшимся организмом.
Я ушла за корты. В тот самый служебный закоулок за дальними трибунами, где днём никого, — тень, прохлада, увитая плющом стена и блаженная тишина после рёва толпы.
Я успела сделать ровно три глубоких вдоха.
— Сбежала, — раздалось за спиной.
Я обернулась. Марк стоял в проёме, отрезая единственный выход, — взмокший после игры, с полотенцем на шее, всё ещё на том диком адреналине, который не успел остыть. Глаза блестели. От него волнами шёл жар — азарт победы, не растраченный до конца.
— Поздравляю с победой, — сказала я ровно. — А теперь дай пройти.
— Не дам. — Он шагнул ближе, медленно, не сводя с меня глаз. — Сначала кое-что выясним. — Ещё шаг. — Я видел, как ты на меня смотрела, куколка.
— Тебе показалось.
— Мне? — Он усмехнулся. — Я весь матч чувствовал твой взгляд спиной. Я из-за тебя чуть подачу не запорол в конце. — Он был уже совсем близко, и отступать мне было некуда — за спиной плющ и стена, та самая ловушка, в которую он умел загонять одним движением. — Так смотрят не на разведку, Арина. Так смотрят, когда
хотят
.
— А ты, похоже, специалист по тому, как на тебя смотрят. Большая практика.
— С тобой — никакой практики. — Голос упал, стал ниже, и от этого по коже прошла дрожь, которую я не сумела спрятать. Он заметил. Конечно, заметил. — Ты вся из «нет». «Нет» в коридоре, «нет» в столовой, «я сама», «не твоё дело». — Он поднял руку, медленно, давая мне время отстраниться, и заправил выбившуюся прядь мне за ухо. Пальцы задержались. — А тело твоё всё это время говорит совсем другое. Вот прямо сейчас говорит.
Это было невыносимо. Потому что он был прав.
Две недели я держала оборону — на корте, в коридорах, перед Кристиной, перед Маргаритой, перед всем этим кампусом и перед собственным предательским организмом. Две недели я была сплошным «нет», натянутым, как струна.
А струны
рвутся
.
—
Заткнись
, — сказала я тихо.
—
Заставь
, — сказал он.
И я не успеваю ничего ответить, как его губы буквально впечатываются в мои, горячо, жарко.
Это было не поцелуй. Это была драка. Он целовал меня так, словно хотел доказать что-то — мне, себе, всему миру.
Зло, жадно, без передышки. Его язык вторгался в мой рот, требуя, подчиняя, и я отвечала тем же — кусала его губу до боли, впивалась ногтями в плечи через тонкую ткань футболки.
Мы не целовались — мы
сражались
, продолжая тот самый матч, только уже без ракеток и сетки.
Его руки скользнули ниже, сжали мои бока, притянули к себе так плотно, что между нами не осталось воздуха.
Я чувствовала, как бьётся его сердце — так же бешено, как моё, как тот самый мяч, который он гонял по корту час назад. Он прижал меня к стене, и холодная штукатурка обожгла спину сквозь тонкую ткань майки.
— Ты думала, я не замечал? — прорычал он, отрываясь от моих губ на секунду, чтобы дышать. — Две недели. Две недели ты ходишь и смотришь. И говоришь «нет».
Его ладонь легла мне на живот, пальцы вцепились в ткань, и я вздрогнула.
Не от страха. От предвкушения.
От всецело поглотившего возбуждения.
— А ты думал, я не чувствовала? — выдохнула я в ответ, и голос мой прозвучал хрипло.
Я еще сильнее врезалась своими бёдрами в его эрекцию, выбивая стон из нас обоих, и продолжила:
— Как ты смотришь. Как будто хочешь съесть.
И он сделал именно это. Его губы снова нашли мои, но теперь они были уже не просто требовательными — они были голодными.