Двойная ошибка

— Считаю до трёх. На «три» тебя тут нет. И на турнире тебя нет, если ещё раз подойдёшь ближе чем на корт. Я попрошу отца. Ты же знаешь, как папа решает вопросы.

Дамир знал. Побледнел, дёрнулся из-под руки и был таков — только эхо шагов в пустом коридоре.

И вот тут наступила

та самая секунда

.

Я ждала чего угодно. Что он спросит, в порядке ли я. Что в его глазах будет то же, что мелькнуло тогда, в столовой, — то тёплое, тяжёлое, от чего у меня всё переворачивалось. Я почти приготовилась снова сказать ему «я сама».

Но Марк, кажется,

испугался

этого сильнее меня.

Потому что вместо всего, чего я ждала, он

привалился

плечом к стене там, где только что стоял Дамир, оглядел меня с ног до головы — медленно, нагло, тем самым прейскурантным взглядом, — и усмехнулся.

Холодно. Так, будто только что не он впечатывал человека в стену из-за моего локтя.

— Не благодари, — сказал он. — Я не из благородства. Я отогнал его из-за того, что ты — моя добыча. Та, которую я буду трахать, — должна пока остаться неприкосновенной.

Я смотрела на него и видела две вещи сразу.

Первую — что он соврал. Что человек, которому «не всё равно» только из-за похоти, не белеет, когда тебя хватают за руку, и не грозит чужими отцами из-за чьего-то локтя.

И вторую — что он сам это знает. И

до смерти

этого боится. Настолько, что готов вывалить любую грязь, лишь бы ни он, ни я не назвали вслух то, что только что произошло в этом коридоре.

Он защитил меня — и тут же плюнул в собственный поступок, чтобы тот не выглядел тем, чем был.

И знаете, что было самое обидное?

Что грубость задела меня меньше, чем должна была. А вот то, что он так

отчаянно прячется

за ней, — задело куда сильнее.

— Знаешь, — сказала я, перехватывая чехол поудобнее, — а я ведь почти сказала тебе спасибо.

Я шагнула мимо него, к выходу. У поворота обернулась.

— Не из благородства, говоришь. — Я склонила голову, разглядывая его так же, как он только что разглядывал меня. — Жаль.

Благородство

тебе бы шло куда больше, чем эта

поза

. Хотя бы потому, что в него я почти поверила. А в позу — нет.

И ушла, оставив его в пустом коридоре — наедине с тем, в чём он так не хотел себе признаваться.

В тот вечер я долго не могла уснуть.

Не из-за Дамира — Дамир был просто злой мелочью, каких в жизни хватало. И, как ни странно, не из-за грубости Марка.

А из-за того, как быстро, как не задумываясь он оказался между мной и чужой рукой. И из-за того, с каким ужасом он потом от этого открещивался.

Человек

не прячет так отчаянно то, чего у него нет

.

И вот это пугало меня даже больше, чем его тёмный взгляд на трибунах. Потому что с желанием — его и своим — я ещё кое-как умела договариваться.

А с тем, что пряталось под ним, — пока нет.