Двойная ошибка

Тепло её тела сквозь ткань, лёгкий запах пота и чего-то ещё, её собственного. Мой член упёрся ей в бедро — жёстко, нагло, без всяких «извините».

Я был уверен, она это почувствовала. И мне стало похуй. Я не торопился вставать. Я хотел остаться так навсегда.

Вдыхать её воздух, чувствовать, как подо мной дрожат её бока, и мысленно срывать с неё эту одежду, чтобы вжаться в неё по-настоящему, здесь и сейчас, на этом дурацком корте, под взглядами всего зала.

Я опустил голову ещё ниже, почти касаясь её губ, и прошептал что-то типа: «Такая поза тебе идёт. Надо будет её закрепить. Только уже без сетки и без этой хуйни».

Она велела мне слезть. Я слез. Не потому что хотел — потому что ещё немного, и я бы сделал что-нибудь, за что меня бы дисквалифицировали с турнира, а заодно из приличного общества.

Не потому что хотел — потому что ещё немного, и я бы приподнял её юбку, сдернул эти проклятые трусы и вогнал бы в неё так, чтобы она ахнула. Прямо здесь. Чтобы все видели.

Весь оставшийся день я ходил как контуженый и злился. На неё. На себя. На свистнувшего не вовремя Сан Саныча — хотя, надо признать, вовремя.

Я был уверен, что разобрался в себе.

Похоть.

Азарт

.

Всё пройдёт, когда я её наконец-то получу.

Когда она будет подо мной, стонать и просить ещё.

Когда я докажу ей, что все её ледяные преграды — хуйня, и я могу растопить кого угодно.

Да, именно так. Это просто охота, и я получу свой

трофей

.

А потом был обед.

И Кристина вылила на неё йогурт.

И вот тут случилось то, чего я в свой аккуратный, понятный план про желание никак не закладывал.

Я смотрел, как белая дрянь течёт по её плечу, как притихает зал в предвкушении чужого унижения, — и во мне поднялось что-то, чему я не сразу нашёл название. Не похоть. Похоть я знал в лицо, с похотью мне было комфортно. Это было другое.

Горячее. Тяжёлое. Из тех чувств, что заставляют мужчину встать, не думая.

Мне захотелось

не

затащить её в постель.

Мне захотелось встать между ней и всем этим залом. Закрыть. Чтобы

никто

больше не смел.

Я даже сам не понял, как поднялся. Просто взял салфетки, подошёл и встал рядом — близко, чтобы каждый в зале видел, на чьей я стороне. Я ждал чего угодно: что она примет, что растеряется, что хотя бы раз позволит мне быть тем, кто решает.

— Я сама, — сказала она тихо и забрала салфетки. Не позволила. Снова.

И знаете, что самое странное?

Я

не разозлился

.

— Знаю, что сама, — сказал я. — Я не помогаю. Я просто стою где хочу.

И остался стоять. Как

дурак

. Рядом с девочкой из «Д», против собственной невесты, против собственного круга, против всего, что мне с детства вдалбливали про то, кто я и что мне положено.

Похоть так не работает. Похоть не заставляет тебя вставать между женщиной и толпой, ничего не требуя взамен.

Я ехал домой в тот вечер и впервые за очень долгое время не знал, что со мной происходит. Я, который знал про себя всё.

«Желание», — сказал я себе ещё раз, упрямо, на въезде в ворота.

Но слово вдруг стало мне

мало

. Как ракетка из проката — вроде и ракетка, а в руке не лежит.

И это пугало меня куда больше, чем любой разговор с отцом.