Двойная ошибка

Глава 7. Попечители

Марк

За двадцать два года мне ни разу не пришлось ничего добиваться.

Всё приходило само. Оценки, победы, женщины, уважение, которое я не заслуживал, но принимал как должное, потому что так было устроено: я — Марк, мой отец держит половину попечительского совета, а вторую половину держит за горло.

Мир открывался передо мной заранее, до того, как я успевал постучать. Это удобно.

Это

смертельно скучно

.

Я разучился

хотеть

. Когда всё дают, хотеть нечего — остаётся только лениво тыкать пальцем в меню, где ты уже всё перепробовал.

А потом приехала

она

.

И сказала мне —

мне

— что в меня вложили кучу денег, а на манеры не хватило.

С этой фразы всё и началось. Она засела у меня в голове, как заноза, которую не вытащить, потому что она слишком глубоко и слишком, чёрт возьми,

хороша

.

Я прокручивал тот разговор весь вечер. Потом весь следующий день. Я, который забывал лица женщин раньше, чем они успевали закрыть за собой дверь.

Ракетка тоже не давала покоя.

Я в этом разбираюсь — я вырос на кортах, я видел всё, что можно купить за деньги. То, что было у неё в руках, за деньги не покупалось. Такие делают для своих. Для очень узкого, очень закрытого круга, в который не входит ни один из тех, кого я знаю, — а я знаю всех, кого стоит знать.

Девочка из «Д». В шмотках без логотипов. С ракеткой, которой нет у наследников целых династий.

Она

не сходилась

. И это сводило меня с ума сильнее всего остального — сильнее даже того, что она делала со мной просто тем, что существовала.

Я перебрал все версии.

Дочь тренера — нет, тренерские дети так себя не держат, у них в спине нет этого стержня.

Любовница попечителя — смешно, я знаю всех попечителей и их вкусы, ни один не дотянулся бы до такой.

Аферистка с краденой ракеткой — но аферистки заискивают, а эта смотрела на меня так, будто это я тут случайно затесался не в свой круг.

Я отмёл всё. И не осталось ни одной версии, кроме самой невозможной: что она и правда выше всего этого. Выше меня.

Я не привык смотреть на кого-то снизу вверх. Тем более — на девочку из нижней резиденции. Тем более — хотеть её при этом так, что сводило зубы.

Потому что было и это. Чего уж там.

И, чёрт возьми, тело тоже не давало покоя. Стоило мне вспомнить её упрямую мордашку, как мой член тут же отзывался заинтересованным подрагиванием, словно идиот, которому неведомо слово «нет».

Я раздражённо киснул. Серьёзно? На неё? На эту вылитую неприятность с ракеткой? Это было похоже на сбой в системе, и меня это дико бесило.

Я списал это на простое дело. Хочу — значит, добьюсь. Так было всегда.

Разгадаю загадку, затащу в постель, выебу до потери сознания, чтобы выбить из головы эту дурь, и наваждение спадёт само.

Да, именно так. Жёстко, быстро, без сантиментов. Чтобы она поняла, кто тут главный, и чтобы мой мозг наконец-то отвязался от её образа.

Логично. Понятно. Управляемо.

Я почти в это поверил.

Отец позвонил в тот же вечер — у попечителей повсюду глаза, и до него уже долетело, что его сын второй день подряд крутится вокруг какой-то девицы из нижней резиденции.

— Мне доложили, ты внимание оказываешь кому-то не нашего круга, — сказал он вместо приветствия. Отец никогда не здоровается. Считает, что приветствие — слабость. — Какая-то стипендиатка? Из «Д»?

— А тебе-то что, — сказал я.

— Мне то, что ты — мой сын. И то, что стоит рядом с тобой, имеет значение. Кристина — это понятно, это союз, это будущее. А подбирать с пола — увольте.

— Я ничего не подбираю.

— Вот и не начинай.

Я молчал. Не потому, что согласился. Просто я давно понял: спорить с отцом — всё равно что спорить со стеной, только стена хотя бы не перезвонит секретарю, чтобы внести правки в твою жизнь.

Но кое-что я для себя отметил, пока он вещал про союзы и круги.

Мне было

плевать

, из какого она круга.

Совершенно. Абсолютно. Впервые в жизни мне было всё равно, чья она, откуда и что скажет отец.

Если я её захочу — а я, кажется, уже захотел, — то возьму. Из какой бы семьи она ни была. И никакой совет, никакой отец, никакая Кристина в этот расчёт не входят.

Я тогда ещё думал, что это про желание. Что это всё ещё про то, чтобы получить и забыть.

Какой же я был идиот.

Тренировка добила меня окончательно.

Я опоздал — была пара у старших, — и пришёл к середине, и сразу нашёл её взглядом, ещё от раздевалки. Не специально. Просто глаза сами знали, куда смотреть.

На корте она была другая. Не ледяная стена, которой огрызалась мне в коридорах, не отстранённая девица со скучающим лицом. Живая. Точная.

Беспощадная

.

Она двигалась так, будто корт был продолжением её тела, и каждый удар был чистым, злым и красивым до неприличия.

Богиня

. И долбанное наваждение.

Я стоял и смотрел, как она изгибается в выпаде, как напрягаются мышцы бедер под короткой юбкой, как вздымается грудь, когда она замахивается для удара.

Мой член встал как вкопанный, прямо тут, на трибунах, и я невольно подался вперёд, словно от этого могло стать легче.

Я мысленно выругался.

Эта сучка двигалась так, будто каждый её шаг был частью продолжительного минета, и я готов был отдать полсостояния, чтобы оказаться тем мячом, который она так властно отбивала в угол.

Я злился. Злился, что не могу это контролировать, что она, даже не зная об этом, управляет мной на расстоянии, заставляя тело

так

реагировать.

И тут я сравнил. Невольно, краем сознания.

Кристина стояла в десяти метрах — в идеальной форме, с идеальной укладкой, красивая, дорогая, выверенная. И рядом с

ней

, с той, что из «Д», Кристина вдруг показалась мне тем, чем была: глянцевой обёрткой. Дорогой,

пустой

коробкой.

В этой девочке без фамилии была

стать

. Порода. То, что не купишь ни за какие деньги отца и не наработаешь никакой укладкой.

Кристина всю жизнь старалась

казаться

. Эта — просто

была

, и от этого Кристина рядом с ней превращалась в подделку.

Я понял это за секунду. И за ту же секунду понял, что попал куда глубже, чем собирался.

А потом нас поставили в пару. И Сан Саныч свистнул «ускорение». И мир перевернулся — в самом буквальном смысле, потому что я оказался сверху, на ней, локтями в покрытие, лицом к лицу.