Двойная ошибка

Отвернуться я не успела. Толпа качнулась, церемония кончилась, и в образовавшейся толчее Марк оказался рядом — будто холл сам собой сложился так, чтобы свести нас.

— Финал, — сказал он вместо приветствия. — Дойди. Будет обидно, если тебя выбьют раньше. Мне понравилось на тебя смотреть.

— Какая честь, — отозвалась я. — Билет в первый ряд? Тим уже занял с попкорном.

Он усмехнулся — и шагнул чуть ближе, ровно настолько, чтобы между нами осталось это гудящее, наэлектризованное ничто, которое я ненавидела и которого, к стыду своему,

ждала

.

— Ты на корте совсем другая, знаешь? Не ледышка. Живая. Как будто наконец перестаёшь притворяться. — Он склонил голову. — Мне вот интересно, что ещё заставляет тебя…

оживать.

Уверен, ты будешь очень воодушевлённо скакать на моём члене, выкрикивая моё имя.

— Тебе много чего интересно, — сказала я, усилием воли удерживая голос ровным, пока тело внутри устраивало форменную овацию. — Жаль, любопытство и право — разные вещи.

—

Пока

разные, — согласился он легко. И это «пока» прозвучало так уверенно, что у меня по спине прошёл холодок. Или жар. Я к тому моменту уже не отличала.

Я ушла первой — это стало у нас почти традицией, и пока что единственным раундом, который я стабильно выигрывала.

В дверях меня перехватила Кристина.

Она не стала тратить яд при свидетелях — научилась за один день, и это, признаю, делало ей честь. Просто наклонилась, проходя мимо, и обронила тихо, чтобы слышала только я:

— Радуйся жребию,

золушка

. До финала ты всё равно не доживёшь. А если каким-то чудом доживёшь, — она улыбнулась, не глядя на меня, — я лично прослежу, чтобы тебе там было не до тенниса.

И ушла, цокая каблуками, прежде чем я успела ответить.

Я вышла в вечерний кампус, с двумя угрозами, одной снаружи и одной внутри, с эссе по «репутационным рискам» на сегодняшний вечер и первым матчем где-то на горизонте, и думала о тягучем возбуждении, зародившемся после диалога с этим нахалом.

Студент, куривший у крыльца, испуганно покосился и на всякий случай отошёл.

И правильно сделал.

В «Д» я вернулась затемно. Лиза уже спала, отвернувшись к стене, и я села за свой стол при свете настольной лампы — писать то самое эссе про репутационные риски.

Ирония была густой, хоть ложкой ешь.

Я, человек, чья настоящая репутация спрятана за тремя границами и двадцатью годами молчания, писала Маргарите Аркадьевне умный текст про то, как важно управлять тем, какой тебя

видят

. Я знала эту тему не по учебнику. Я выросла внутри неё.

Поэтому эссе вышло хорошим. Холодным, точным и слегка издевательским — ровно настолько, чтобы придраться было не к чему, а удовольствия она не получила.

Я поставила точку ближе к полуночи, перечитала, осталась довольна. И только тогда, в тишине, под шум той самой батареи, к которой я, кажется, уже почти привыкла, позволила себе вернуться к единственной мысли, которую гнала весь вечер.

Не к Кристине и её угрозе. С Кристиной всё было просто.

А к тому, как тихо и уверенно он сказал это своё

«пока»

. И к тому, что моё тело услышало в этом коротком слове

обещание

— и, в отличие от меня, совершенно не возражало.

Я выключила лампу.

— Спи, предатель, — сказала я телу в темноте. — Завтра тренировка. У нас, между прочим, турнир.

Тело промолчало. Но я почему-то была уверена, что оно

ухмыляется

.