Страница 89 из 144
Глава 5
5.
Украинская история с расстрелом милиционеров, в свою очередь пытавшихся уничтожить московскую оперативно‑следственную группу, получила продолжение. Прокуратура области возбудила уголовное дело о превышении командой Громова полномочий во время пресечения преступления. Дело в том, что стрелки, начинявшие пулями УАЗы так называемой геологоразведки, преимущественно погибли от выстрелов в спину и в затылок, на некоторых из них пришлось по три‑четыре попадания. Как ни крути, у оперов ГУУР имелась возможность дать украинским ганменам опустошить магазины и потом скомандовать: «бросить оружие». По‑человечески понятно, когда тебя хотят убить – действуешь зеркально. Но закон есть закон. Ситуация очень ясно показала, что не было никаких приказов сдаться и предупредительных выстрелов в воздух. Иначе преступники в милицейских погонах хотя бы обернулись на голос, как бы ни были оглушены собственной пальбой.
То есть произошли явное злоупотребление силой и нарушение правил применения огнестрельного оружия.
В отличие от первого примитивного наезда, когда посланцев Прокуратуры СССР огульно обвинили в мочилове абсолютно невинных ангелов в ментовских погонах, что закончилось плачевно для карьеры прокурора УССР, нынешнее дело было обставлено грамотно: да, наши украинцы нарушили закон. Но московские – не в меньшей степени, и они до сих пор на свободе.
Само собой, расследование сопровождалось давлением со стороны ЦК компартии Украины на отдел административных органов ЦК КПСС в следующем ключе: столичные, бравируя вседозволенностью, расстреливают как хотят представителей национального меньшинства на их собственной территории. Точь‑в‑точь как английские колонизаторы туземцев в колониях, что никак не сходится с курсом на построение единого социалистического общества СССР. Политика!
Каракозов поступил совершенно по‑чиновьичьи, представив действия подчинённых в выгодном ему свете: Громов не стрелял, Ловкнис вообще не имел при себе оружия, а Воронов вывел из строя преступника, сжимавшего пистолет и угрожавшего смертью, причём рана не угрожала жизни. То есть свои не причём, прокурорский генерал перевёл стрелки на оперов из главка МВД СССР, пусть те сами расхлёбываются.
Справедливо? Не очень. Леонид прекрасно знал, что Громов – основной автор операции. Он же велел открывать огонь по своему усмотрению, когда преступные намерения милиционеров‑бандитов станут очевидными, и не хотел рисковать, потому что силы местных и его группы были примерно равны, на стороне москвичей играло лишь кратковременное тактическое преимущество. Вызывать подкрепление просто не имелось технической возможности – ситуация развивалась слишком стремительно.
Тем не менее, после отмазки Каракозов поспешил дать Громову с Алкнисом задание вдалеке и от Москвы, и от Украины, а Леониду сидеть на больничном по поводу перелома ребра максимально долго. И не отсвечивать. О фактическом адресе подопечного на Патриаршьих прудах он знал в прокуратуре один.
Поскольку сведения о конфликте просочились в прессу, а «голоса» прямо‑таки надрывались, называя происшедшее «новым геноцидом украинцев со стороны русских», первым геноцидом они считали голодомор 1930‑х годов, Леонид не утаивал от Курочкиной, какие тучи сгустились на его горизонте.
– Но ведь ты – не на острие удара, милый?
Она вернулась с вечернего спектакля, куда ходила теперь сама, без охранного сопровождения в лице своего кавалера. Крутилась перед зеркалом, протирая лицо лосьоном или чем‑то ещё, ароматно пахнущим. Слово сдержала: перед любовником всегда держалась идеально, словно с витрины, даже в домашнем обличии. Наверно, если бы также вела себя с мужем, кто знает, вдруг и не бегал бы на сторону.
– Не на острие, ты права. Но представь, к концу октября или в ноябре меня отправят в новую командировку, причём каждое новое задание сложнее и опаснее. Тот же Женя, что таскал за тобой зонтик, будет ли он столь же дисциплинированно выполнять приказы Громова или мои, в том числе на применение оружия, если знает: при первом же шухере прокуратура его бросит на растерзание? До сего времени мы были командой, хоть собираемой лишь к конкретному заданию. Как у Дюма: один за всех, все за одного. Теперь же один за всех… отдувается. Если ситуация повторится, начнут ли опера стрелять? Или скажут: идите в жопу, нам садиться в тюрьму из‑за ваших игрищ нет ни малейшего смысла.
– Так всё плохо?
– Наверно. Поэтому риск возрастает, совершенно излишний. Допустим, в Смоленске я сам напоролся по глупости и ротозейству, в будущем мы запрограммированы на неприятности. Юля! Если бы не твой талантище, давно бы сказал: давай всё бросим и поедем ко мне в Мядель. Там свой дом. Озёра дивной красы, сосновые леса, чистый воздух.
– А также толчок во дворе и вода в колодце. Не для меня романтика.
– Знаю. Потому и не предлагаю. Да и сам, поверь, пристрастился к ванне и фаянсовому унитазу. А не банька раз в неделю и дырка в полу среди холодных дощатых стен. Как много для человека значит отхожее место! Просто определяющее судьбу.
Курочкина как раз закончила уход за лицом.
– Иди ко мне, фекальный философ!
Несмотря на неприятные слова, продолжение последовало вполне милое. Леонид старался не тревожить бок, трещина зарастала, через пару недель после возвращения в Москву пробовал вести себя несколько активнее. Фактически у них протекал с Курочкиной медовый месяц, ничем не омрачённый. Дама стремилась вести себя ровно. Никаких истерик, свойственных, как считается, всем актрисам, ни разу не закатывала, сцен не устраивала.